Сообщество Империал: История одного рода - Сообщество Империал

  • Поиск
  • Законы
  • Сообщество
  • Репутация
  • Экономика
  • Больше

История одного рода
Исторический роман

  • 4 Страниц
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4

Optatus ответил:

    733

    33

    0

    51

    137
  • Статус:Центурион

Дата: 19 Июль 2007, 23:03

Ладно, Бог Троицу любит.
Вот мой опыт исторического романа.
Тема: рассказ о представителях одного рода, поколение за поколением, от предков к потомкам.

Этот вариант по сравнению с другими кое-где исправлен и дополнен. На данный момент это самая последняя версия.


Один шаг в вечность
(роман-история одного рода)
Глава I. Забытый император

Ромул Августул, сын Ореста, родившийся в 461 г., последний император Западной Римской империи, как известно, не погиб после своего свержения. Наоборот, новый правитель Италии Одоакр выделил ему небольшое поместье в Кампании и ежегодную субсидию.
Там, на бывшей вилле Лукулла, ныне ставшей укрепленным замком-кастеллом под именем ?Яйцо?, вдали от любопытных глаз, тихо и скромно, как и подобает отставленному владыке, и прожил Ромул до самой своей смерти.
Sic transit gloria mundi!
Внешние события грозного бушующего мира, где целые народы снимались с насиженных мест и гибли до последнего человека в далеких от родины землях, где города горели, а торжествующие варвары вели жителей в плен, где казалось, будто весь мир сошел с ума, все привычное рушилось и неизвестно было, что будет дальше, так вот, все эти печальные события не волновали эпикурействующего Ромула.
Часто бродил он по окрестностям, любуясь закатами и рассветами, морем и холмами, горами и садами Италии, взбираясь на Везувий. Сидел над давно засохшим каналом, который прорыл некогда Лукулл, самый знаменитый богач и мот древности, через прибрежную горку, чтобы доставить своим рыбкам удовольствие. Любил бывать в запустевшем и порушенном птичнике, который устроил в своем поместье все тот же Лукулл, соединив его со столовой, чтобы птицы не только составляли обед хозяина и его гостей, но в то же время еще и развлекали их своим пением.
Он был счастлив и рад, живя вполне самостоятельно, имея небольшой, но стабильный доход и пользуясь тем миром, что наступил в Италии при долгом правлении варвара Теодориха, который, как и побежденный им герул, не оставлял Ромула своими милостями.
Италийцы постепенно забывали ужас и хаос последних лет империи и благословляли готов. Сам факт существования когда-то великой Римской империи казался сказочным красочным сном. Никто потому особо и не выделял для себя момент ее падения. ?Кто такой Ромул Августул?? ? звучал порой недоуменный вопрос. Таким кратким и неприметным было ?правление? этого императора, что люди забыли о нем.
Сам Ромул (кстати, теперь он отбросил свое потерявшее значение второе имя Августул ? Августенок) порою сомневался в том, что он когда-то был императором. События далекой юности расплылись как в тумане. Давно прошедшее казалось дивным сном, пережитым будто даже и не им самим.

Но все-таки Ромул помнил и никогда не забывал, что он был императором. И ему очень хотелось, чтобы больше никто не вспоминал. Даже не знал об этом. Насколько он знал, мало кому из свергнутых императоров удавалось спокойно прожить до своей старости. Слава Богу, он живет под властью готов, а они куда милосерднее к павшим владыкам, чем ?цивилизованные? римляне.
Как некий новый Диоклетиан Ромул мог бы горделиво сказать: ?Смотрите, какая у меня выросла капуста!? Но никогда не гордился он тем, что был императором и никогда не заговаривал об этом. В его семье со временем об этом факте знали лишь жена, да единственный сын, которому он как-то на склоне лет объяснил все без утайки, дав наказ передавать память об этом из поколение в поколение, дабы, не кичась, но и не унижаясь, не забыл весь его род, от какого славного имени он произошел.
Да, Ромул со временем, как и подобает, женился. Супруга его, Флавия Мамертина, происходила из одной древней и славной фамилии. Ее предок был полководцем самого Константина. В 490 г. у них родился сын, которого они назвали Гонорат. Мальчику было дано самое превосходное образование. Уже в ранней юности он в совершенстве знал все семь свободных искусств, особенно преуспев в логике, хорошо говорил и на греческом, и на латыни, прекрасно ездил верхом и искусно обращался с оружием.
Выросши, он поступил на службу к Теодориху (сам Ромул служил у короля советником, знался и с Боэцием, и с Кассиодором), и был у него трибуном небольшого отряда воинов-римлян. Вскоре он женился и сам, у него появились собственные дети и даже внуки. Все его большое и дружное семейство проживало все на той же вилле.

Ромул позаботился об образовании и своих внуков и правнуков. И главное, что он старался передать им, ? это дело сохранения памяти и наследия той великой цивилизации, что уходила на их глазах. Ромул понимал, что гибель всего прежнего мира неминуема, неизбежна, как неизбежна смена времен года. Мир погружается во тьму.
Он отчетливо понимал это. Но он также понимал и то, что все это ? также и начало новой весны человечества, что мир обновляется в очистительном пожаре, что он должен быть разрушен, чтобы впоследствии на его основе создалось нечто новое.
И потому его даже радовало, что на смену отжившему приходит юное, молодое, полное сил, обещающее новые великие дела, вдохновляющееся новыми надеждами.
Рано или поздно, верил и знал Ромул, на смену грядущему сейчас на мир мраку снова придет рассвет, когда-нибудь взойдет новое солнце и настанет новый день, порожденный таинством времени и неизменной любовью человека к свету.
Задача старого лишь в том, чтобы, пока не поздно, спасти от уничтожения величайшие творения прошлого, донести до потомков его подлинную историю и достижения, сделать это и их достоянием.
А потому Ромул, а впоследствии также и его сын, рассылая своих агентов по всей Италии и даже за ее пределы, а иногда выезжая и сами, активно собирали все еще уцелевшие статуи, картины, книги. Они покупали их за бесценок у разорившихся римлян, у варваров, которые не знали, куда деть столь никчемную добычу (драгоценности, естественно, не в счет), собирали из куч пепла, из грязи в развалинах городов и усадеб.
Ромул завел собственный скрипторий, не хуже монастырского, где ежедневно трудились над перепиской древних манускриптов десять искуснейших писцов. Монастырские писцы окрестных обителей также иногда работали над перепиской его заказов, хотя аббаты и смотрели с неодобрением на его собрание языческих ?идолов?. Но Ромул успокаивал их тем, что делал значительные пожертвования церквям и монастырям.
Между тем молва о его странных увлечениях пронеслась далеко по округе. Ромула считали чудаком, но охотно несли ему всяческие безделушки.

Кроме того, Ромул постоянно писал кое-что и сам. Он расспрашивал очевидцев и сведущих людей, копался в заброшенных городских архивах, вчитывался в пожелтевшие от времени страницы. Он составлял свою всеобщую историю, особое внимание уделяя истории Рима. Он был вполне беспристрастен, описывая события сухо и лаконично, стараясь ничем не высказать какой-либо своей личной оценки.
Впрочем, по его словам нетрудно было догадаться, что он был сторонником умеренной сенатской монархии времен Антонинов, осуждал своеволие черни и дикие причуды тиранов. Корень же всех бед, упадка городов, морали, побед варваров видел в отходе от той самой просвещенной монархии.
Уже в глубокой старости, словно спохватившись, Ромул написал и краткую историю своего рода. Почти все его родичи к тому времени умерли или сгинули без следа. Ромул мог основываться лишь на том, что он запомнил из слышанного в детстве от отца и на некоторых чудом сохранившихся семейных бумагах.
Их род происходил из Паннонии и принадлежал к славной фамилии Валериев Максимианов, отличившихся еще при Траяне. Предки их вышли при Клавдии из Италии, были всадниками, разбогатели на торговле, стали скупать земли. Их избирали на все городские магистратуры, они были квинквенналами, декурионами, жрецами, патронами колоний? При Марке Аврелии их представитель вошел в сенат.
Они были в том краю одним из оплотов Рима, всегда служили ему верой и правдой. Но настали новые времена. Варвары все больше и больше разоряли Паннонию. Население уменьшалось. Рабы и колоны бежали. В конце концов, гунн Аттила захватил эту провинцию, и Флавий Орест, сын Татулла, отец Ромула, потомок славного римского рода, женатый на дочери графа Ромула из Норика, был вынужден пойти на службу к могущественному владыке, став его личным секретарем (варвар был наслышан о его исключительных способностях).
После смерти Аттилы Орест с семьей перебрался в Италию и постепенно сделал карьеру при дворе императоров, возвысившись, в конечном итоге, даже до того, что смог сам стать владыкой, надеясь еще спасти империю (потому и сыну дал такое многообещающее и значительное имя). Но поздно?
Таким и запомнил его Ромул ? непризнанным героем, мучеником, павшим в неравной борьбе с самой судьбой, которой он попытался бросить смелый вызов.
Так и жил Ромул с семьей неприметно и вполне благополучно, пока, как водится, не пришла беда.

В 536 г. полководец императора Юстиниана, пожелавшего восстановить империю в прежнем объеме, Велизарий, высадившись в Италии, осадил Неаполь, который находился неподалеку от поместья Ромула. На древнюю италийскую землю вновь пришла война, о которой уже порядком успели забыть. С нею пришли и все связанные с нею ужасы ? грабежи, пожары, плен, голод, чума? О спокойной жизни приходилось забыть, и надолго.
В поместье Ромула также стали испытывать затруднения, но больше всего хозяин опасался, что могут вспомнить о его происхождении. И он не ошибся.
Как-то ясным летним утром на дороге к Неаполю показался пышный кавалерийский отряд. На вилле Лукулла подумали, что это очередной мародерствующий отряд византийцев и привычно засуетились. Но это были не фрументарии?

К воротам подскакал сам Велизарий (он имел тайный приказ от августа). В то время ему было около 35 лет. Это был высокий крепкий мужчина с суровым лицом и мощными руками, привыкший повелевать. Его голубые глаза глядели жестко, проницательно, и по ним сразу было видно, что в своей недолгой жизни он уже успел пройти множество тяжких испытаний, закаливших его волю и характер.
Гостя провели в атриум, и к нему вышел Ромул в просторной далматике.
Велизарий почтительно склонился перед ним.
? Привет тебе, патриций. Автократор шлет тебе свои приветствия и искренние пожелания благополучия. ? Сказал он.
? Привет и тебе, доблестный воин, и твоему владыке. Не желаешь ли освежиться с дороги? А затем мы могли бы продолжить беседу за обедом.
? Благодарю, светлейший. Но мои дела чрезвычайной важности, к сожалению, не дают мне задерживаться здесь надолго.
Дав знак гостю садиться, Ромул присел рядом и спокойно спросил:
? С чем же ты пожаловал, магистр?
? Я привез тебе приглашение от нашего императора приехать к нему в гости. Вот его письмо. ? Велизарий протянул Ромулу свиток, и, пока тот прочитывал письмо, продолжал:
? В Константинополе о тебе не забыли, и все эти годы весьма беспокоились о твоей жизни под игом варваров. Ныне Великий в своей милости пожелал освободить Италию от узурпаторов и вновь вернуть ее в лоно Империи и православия. Ты как настоящий римлянин должен почтить истинную власть, которая предлагает тебе свое покровительство. Император хочет лично познакомиться с тобой и одарить тебя согласно твоему достоинству. Погостив у него, ты вернешься в Италию.
Ромул закончил читать, подумал, глядя вдаль, и ответил:
? Признаюсь, я давно уже привык к тому, что я всего лишь забытый всеми старик. А потому твои сегодняшние вести для меня не только весьма приятны, но и довольно неожиданны. Позволь мне на досуге обдумать их. В скором времени я дам тебе свой ответ.
Велизарий поднялся.
? Что ж, через неделю я пошлю за твоим ответом.
Он вышел на крыльцо, сопровождаемый хозяином, и, вскочив на коня, спросил:
? Кстати, где твой сын, почтенный?
? Сын? ? в тревоге переспросил Ромул. ? Он в армии короля Теодата.
? Советую ему поскорее сменить место службы. ? Крикнул Велизарий. ? Император вряд ли пожалует тех, кто сохраняет верность варварским вождям, несмотря на восстановление римской законной власти.
И тише продолжал, пристально глядя в глаза Ромулу:
? Поезжай, светлейший. Настоятельно прошу. Автократор ценит лишь тех, кто проявляет покорность его воле, даже если она выражена в форме просьбы. Возьми с собой и всю свою семью. Скоро здесь станет весьма небезопасно. Прощай и будь здрав.
Он пришпорил коня и вскоре скрылся из глаз со своей свитой.

    Optatus ответил:

      733

      33

      0

      51

      137
    • Статус:Центурион

    Дата: 19 Июль 2007, 23:26

    Ромул не поверил благим обещаниям. Но что делать? Прежде всего, он срочно вызвал к себе из армии сына. Гонорат, и так рвавшийся домой в тревоге за родных, ускорил свой отъезд из-под Рима. Сменяя коней, он мчался по растревоженной Италии, избегая больших дорог и византийских караулов.
    На рассвете третьего дня он ворвался на виллу, и как раз вовремя ? только что от Велизария являлся нотарий и получил отрицательный ответ. Нотарий поджал губы и молча удалился.
    Теперь следовало думать, что делать дальше. Гонорат советовал немедленно бежать в Рим, а пока что приготовиться к обороне, призвать доместиков, вооружить рабов, колонов. Призвать на выручку готские отряды. По слухам, большая армия, собранная рексом Теодатом, находится в Таррацине и Формиях, готовясь прийти на помощь Неаполю.
    Мамертина слезно умоляла мужа покориться воле Юстиниана: будь что будет, все же свои, римляне?
    Однако, предвидя худшее, Ромул сделал последние распоряжения по завещанию, и в том числе передал сыну самое заветное ? свою книгу истории их рода с заветом хранить ее, передавая из поколение в поколение и дополняя новыми записями. Также он рассказал Гонорату, где в надежном месте у старых друзей он сможет найти древний драгоценный камень, редкий по изяществу и отделке, хотя и не в слишком дорогой оправе.
    ? Это сапфир, камень Юпитера, благороднейший из камней, синий, чистой воды. Внутри него горит шестиконечная звезда. Три ее пересекающиеся линии ? это три главные линии жизни: вера, надежда, любовь.
    Этот камень дает верность, целомудрие и скромность, силу против всех болезней души и тела, против неверности, гнева и страха, если его владелец действительно добр и благочестив. Он охлаждает страсти, но в то же время и будит в мужчине огонь желания, если женщина подержит камень над кубком, прежде чем дать мужчине выпить.
    Помни, что в дурных руках он может принести только несчастье, лишить человека радости любви и веселого общения.
    Купил я его когда-то давно у одного менялы за большие деньги. Он уверял меня, что этот камень носили в своей короне все без исключения египетские фараоны, а Клеопатра приказала сделать из него перстень. Впоследствии он достался Зенобии, потомки которой долго еще жили в Риме.
    Храни же его, ты и твои потомки, в память обо мне и как символ, как талисман нашего рода. Пусть всегда, будучи с вами рядом, он приносит ему удачу и счастье.

    Между тем стемнело, а за воротами началось какое-то движение. Посланные разузнать, что происходит, не вернулись, а те, кто обычно приходил на виллу в это время, не появлялись. Вскоре по воротам сильно застучали, и чей-то громовой голос зычно крикнул:
    ? Эй, цыплята! Открывайте поскорее! Почтите-ка гостеприимством славных воинов Рима. Или вы нам не соотечественники? Клянусь доспехами святого Георгия, если вы не откроете, я научу вас, как надо принимать столь важных гостей!
    Ворота немедленно открыли и весь двор сразу же заполонили не меньше полусотни византийских солдат, освещая все вокруг блеском множества факелов.
    Вперед вышел их командир, крепкий центурион, весь израненный, грозный, сверкавший огненным взором.
    ? Кто здесь Ромул? ? Свирепо возгласил он тем же голосом и, безошибочным наметанным взглядом угадав в испуганно притихшей толпе хозяина, обратился к нему.
    ? Ведомо ли тебе, почтенный, что ты укрываешь здесь истинных врагов Бога, Рима и нашего государя? То есть приспешников проклятых варваров, порази их дьявол в самую печенку!
    ? Не знаю, о ком ты говоришь, воин, но здесь никто и не помышляет о кознях против римлян.
    ? Все ясно, ребята, ? центурион обернулся к своим, ? хватай пока тут всех, там разберемся. Тащи сюда все, что можно найти в этом гадюшнике.
    Солдаты тут же оттеснили Ромула и его домочадцев в угол, разоружили доместиков и привычно разбежались во все стороны. Часть осталась караулить пленных.
    Они взламывали конюшни и амбары, волокли посуду, мебель, все, что потом, честно разделив, можно будет сбыть расчетливым маркитантам. Но, обегав все вокруг, они вскоре поняли, что отсутствует в достаточном количестве главное.
    ? Где золото, где драгоценности? Деньги где? ? Подскочил один из них, рябой и худой, к пленникам и, выдернув из толпы Ромула, стал трясти его за одежду. Откуда было ему знать, что все свои сбережения Ромул давно уже пустил на приобретение картин, статуй и книг, не имевших для солдат никакой практической ценности.
    ? Остынь, Авий. ? Центурион положил руку на плечо Рябого. ? Этого приказано доставить целым.
    ? Да поразит его чума! ? Воскликнул тот. ? Мы не нашли здесь и сотни солидов. На этой паршивой вилле только каменные истуканы!
    Солдаты накинулись на пленников, мигом их ограбили, сняв все кошельки, перстни, ожерелья, приличные одеяния и даже нательные кресты. Одних, показавшихся им самыми представительными, они тут же, раздев, разложили на земле и стали подвое, потрое колотить градом рассчитанно-яростных ударов по всему телу палками, ножнами, ремнями, изредка останавливаясь и быстро переспрашивая:
    ? Где золото, скотина? Где?

    Не добившись ничего, солдаты выгнали измученных пленников за ворота. Центурион велел пяти солдатам сторожить Ромула и его семью. Остальным же домочадцам приказал проваливать ко всем чертям и впредь свято уважать церковь, императора и беспрекословно подчиняться римской власти, иначе в следующий раз судьба не будет к ним так милостива. Ограбленные донага люди потащились прочь.
    Между тем солдаты в ярости на ничтожность добычи бросились крушить и поджигать все вокруг. Они били статуи, срывали картины, швыряли в огонь книги. Сам центурион, не удержавшись, отошел на время от Ромула, приняв участие в этой веселой затее.
    Охранявшие пленников солдаты томились бездельем. Им тоже хотелось размять косточки. В этой суматохе никто не заметил, как исчез Ромул. Гонорат дернулся было на его поиски, но легионер его осадил. Подошедший центурион тут же принял озабоченный вид и принялся распекать подчиненных. Те вяло оправдывались.
    Обыскали все, Ромула не нашли. Остался только главный дом, но там у входа уже вовсю полыхало пламя, и никто не решался зайти внутрь.

    Ромул сидел в триклинии, сжав в руках извлеченные из заветного тайника лары своего рода. Во дворе кричали, по стенам метались отсветы буйного пламени, но он, казалось, ничего не видел и не слышал. Он вспоминал. Он представлял?
    Когда-то здесь на праздничных обедах возлежали Лукулл, Помпей, Красс, Цезарь, Цицерон, и кого только еще здесь не было!
    Он будто воочию видел сейчас их лица, слышал их голоса, шутки и смех. Танцоры и акробаты, прыгающие на руках среди часто расставленных мечей, изумляли своим искусством. Укротители диких зверей заставляли львов ходить по канатам. Многие другие восточные чудеса, вывезенные из далеких походов, показывал Лукулл на своих знаменитых обедах. Гостеприимный хозяин пиршеств стремился превзойти всех своей пышностью и щедростью, а гости по достоинству оценивали его усилия?
    Куда все это делось? Ромул вздохнул. Испытывал ли он сейчас страх? Да, он боялся, но не за себя. Он тревожился за судьбу родных. Потому и отказался от вооруженного сопротивления. Он знал реальные силы сторон, слабости готов и выгоды римлян, и понимал, что оно бессмысленно и может лишь навредить его семье. Он и так уже навлек на нее риск опалы из-за своего отказа ехать к Велизарию. Он то уже пожил, а другие?
    Было также очень больно за труд всей своей жизни ? собранную им с таким трудом коллекцию.
    Статуи и картины ? подлинные произведения древних мастеров и их искусные копии. Книги ? по истории, философии, праву. Полное собрание сочинений Аристотеля, ?История? Мария Максима, труды Фалеса, Геродота, Зенона, Диогена, Бероса, Эратосфена, Галена, Полибия, Энния, Варрона, Горация, императора Клавдия, Сенеки, Светония, Аммиана Марцеллина, Тацита, Либания, Плотина, Диона Кассия и многих-многих других, в том числе на этрусском и пунийском языке, ? все без искажений, чуть ли не из-под руки самих авторов.
    Самые полные государственные фасты, Анналы понтификов со времен изгнания царей, архив городской префектуры за 183 ? 315 года, подлинные протоколы допросов первых христиан, речи Катона, процессы Катилины, Сеяна, Гельвидия...
    Вот что должны были бы искать солдаты! Вот где истинная ценность, настоящее сокровище. Однако, всё это поймут лишь потом. Одна только надежда ? что рано или поздно поймут. Но тогда уже никто не сможет вернуть утраченного, и многие, очень многие пожалеют об этом. А пока?
    Он взошел на крышу, обвел глазами двор и постройки. Он прожил здесь почти всю свою жизнь. Кругом все так знакомо! Все такое родное!
    Внизу все разом увидали его. Родные невольно подались вперед, громко восклицая и рыдая, а солдаты злобно заругались, проклиная безумного старика.
    Огонь поднимался все выше, клубы дыма затмили взор Ромула, и вдруг?

    Все вокруг вдруг завертелось, смешалось, уплыло куда-то вдаль. Он как будто вознесся вверх, под ним проносились поля, реки. Постройки на земле возникали и разрушались, люди-точки бегали туда-сюда. Порою внизу разворачивались целые сражения, штурмы и осады, пылали огни пожаров. На время города прекратили свой рост, и повсюду пришло запустение, но вскоре снова начался всеобщий подъем. День сменял ночь с невероятной быстротой. На дорогах становилось все оживленнее, появились какие-то чудные повозки, несшиеся быстрее всякой лошади и испускавшие клубы дыма. Затем в воздухе залетали странные огромные железные птицы, в них сидели люди. На всех дорогах забегали крытые повозки на невиданных колесах с невиданной скоростью, их становилось все больше. Города разрастались. По ночам их стало сплошь покрывать некое яркое свечение, вовсе не походившее на всё то освещение, что он видел до этого. Менялись дома. Их облик становился все чуднее. Все чуднее одевались и люди.
    На время вся земля покрылась гарью и пеплом. Из конца в конец ее избороздили окопы. Шли в атаку солдаты, железные птицы кружили над полем сражения, чудовищные сооружения разного вида, ползая с рычаньем или стоя на месте, с грохотом и визгом изрыгали огонь. Сверкали огнем и палки в руках людей. Ромул догадался, что это их оружие. Всюду поднимались столбы взрывов, всё ревело, выло, стонало, кричало от боли. Смерть несло всё вокруг. На время всё это пропало, а потом вернулось вновь, в еще более ужасающих размерах. Ничего из того, что знал Ромул, и близко не напоминало всю ту крайнюю степень ожесточения и разрушительности, которую он видел сейчас. Он поразился тому, насколько уничтожительной может быть война.
    А затем картина сдвинулась куда-то в сторону, и он почувствовал, как его несет. Он летел на северо-восток, туда, где в его время было самое сердце варварского мира, сущий мрак дикости и хаоса. А теперь он с удивлением увидел множество прекрасных городов и дорог, плотины, перегородившие великие реки. Раны войны сгладились, исчезли. Он несся к одному из этих городов. Время замедлилось. Наступал вечер, повсюду в домах зажигались эти странные огни. Он подивился высоте домов, со страхом подумав, как могут люди жить на такой высоте и не бояться обрушения.
    Перед взором вырастал один из этих домов. Взгляд проник за его стены, и он увидел маленькую комнатку с окном на тонущий в сумраке город. У окна стоял стол, а за столом сидел человек. Это был мужчина лет сорока. Черты его лица показались Ромулу странно знакомыми. Перед человеком мерцал какой-то светлый прямоугольник, на столе лежала книга. Ромул сразу понял, что для этого человека это очень старая книга. Человек листал ее.
    И тут Ромул заметил у него на указательном пальце правой руки тот самый перстень с тем самым камнем. Сапфир всё так же сверкал чистым синим цветом, а внутри него всё так же горела волшебная звездочка. Человек поднес перстень прямо к лицу, любуясь камнем, снял его, задумался о чем-то, и вдруг повернулся и посмотрел прямо на Ромула, как будто почуяв что-то. Их взгляды встретились, и Ромул мог бы поклясться, что на какой-то краткий миг человек его увидел. И в этот миг Ромул всё понял, ему стало всё ясно, так же, как и тому человеку. Они узнали друг друга. Человек вскрикнул и выронил перстень. Тотчас всё исчезло, понеслись назад времена и земли, всё вокруг опять закружилось, завертелось?

    Он очнулся, пошатнувшись и чуть не упав вниз. Видение продолжалось всего миг, но так отчетливо и ясно, что он понял: боги дают ему знак, что будущее не безнадежно. Он обрел невероятное спокойствие и снова осмотрелся кругом.
    Все горело неистовым пламенем. Внизу суетились чьи-то тени, но он их не видел. Мог ли он думать, что все это погубят не варвары, а свои же ?братья?-римляне? Что ж, таков рок. И если кругом гибнет весь прежний привычный мир, почему он должен его пережить? Ведь и он также его неотъемлемая часть, последний его император. Пусть же погибнет все старое! Он вздохнул и сделал всего один шаг вперед, прямо в пучину пылающего огня, один шаг в вечность?

    Глава II. Ходили кони...

    Он пришел в себя. Перед тем на миг всё вокруг расплылось, и ему почудилось чье-то лицо, знакомые черты? Но нет, этого не может быть. Он залез под стол, достал перстень, сел на стул и снова стал разбирать старинный почерк.
    ??По сем же той волхв восхоте прочь отбыти, а паче же рещи врагам ся стаити. И неко каменье драгое сокрыша, своим чарованьем пожар устроиша, убо, егда сам же в огонь свой сверзеся, а книги волшебны своя перевезся, хотяше всех в смерти своей убедити, а сам бо злой тоей кончины избыти. И тако взошедше на башню высоку, волшебством своим перенес ся далёку?.
    ?Интересно, о чем это речь? Да, Софья Петровна права. Этой рукописи не меньше трехсот лет. К тому же именно тогда были в ходу столь занимательные, но, увы, зачастую совершенно надуманные родословные истории о происхождении от именитых иностранных предков. Просто чудо, что книга попала в наш отдел. Так бы и лежала в хранилище, если бы тетя Маша, проверяя каталог, не заметила ее интересную связь со мной?.
    Он снял очки, потер глаза, задумался. Он представил тетю Машу, старую музейную хранительницу. Она так много отдала любимому делу. Вспомнил свои уроки у нее, ее рассказы, задушевные беседы за чаем. Тогда-то он и поведал ей старые предания о своих предках, и даже перстень показывал. А она уговаривала его отдать камень на оценку искусствоведам. Но он и так знал, что эта вещь очень и очень древняя.

    Он вернулся к книге. Это, скорее, была тетрадь, листов 80, большого формата. От части листов остались лишь обрывки, некоторые отсутствовали полностью. Одни разорваны, другие склеены. На полях многочисленные пометки, вставки, в тексте помарки. Первые записи были сделаны примерно в конце XVII века обычной тогда скорописью, последние ? в 1919 г. аккуратным писарским почерком, а вскоре, он уже твердо решил это про себя, новое добавление сделает и он сам на ещё чистых листах. В отделе будет, конечно, скандал, но он как-нибудь уладит это дело.
    За окном уже совсем стемнело. В эту пору он всегда выходил на прогулку, если ничего не мешало. Он спрятал перстень, завтра он вернет его в банк, выключил компьютер, встал из-за стола. Кот спрыгнул с дивана. Но он его уже кормил. Он надел пальто, выключил везде свет, постоял на пороге, привычно поглядев на сумеречную комнату. Тени ложились всё гуще. Окно ещё серело светлым прямоугольником на фоне темных стен. Но скоро и оно сольется с темнотой, озаряемой лишь тусклым светом фонарей и окон соседнего дома.
    Ни день, ни вечер, ни свет, ни тьма. Граница, переход. Время тайн, время чудес, его время. Почему оно ему нравилось, он и сам не знал. Может, потому, что оно давало некий покой, позволяло забыть о том, давнем?

    Одинокое время одинокого человека. Человека, больше всего боящегося ночи и приходящей с ней бессонницы. Необходимо как следует устать, походив перед сном по улице, чтобы заснуть вовремя.
    Сквер был пуст. Вечер пятницы. Он шел в темноте, шурша опавшими листьями. Фонари ещё не зажглись. На горизонте догорал последний отсвет увядшего заката. По небу легли розовые полосы. Светлое на западе, оно всё более темнело к востоку. Легкий осенний туман окутал город. Призрачной сизой грядой в нем тянулся дальний ряд домов, расцветая тут и там желто-красными огоньками. Пахло сыростью, прелыми листьями, дымом костров. Звуки слышались далеко, отчетливо.
    Он присел на скамейку. Поглядел вдаль, на медленно темнеющий западный небосклон. Тоска была разлита в воздухе. Он поежился. Налетел свежий ветерок. Он готов был сидеть так часами, и чтобы ничто не тревожило, полный покой. А глаза закрыть и слушать пение ветра, голоса вечности, дыхание времени. И вот он уже не здесь, не сейчас. Он далеко-далеко, в галльских лесах, или в скифской степи, на холмах древности, в сирийских песках?

    ? Вы читали Геродота? ? Вдруг вырвал его из забытья чей-то нежный голосок.
    Он открыл глаза. Перед ним стояла девушка в длинном бежевом пальто, в берете и с шарфом, но ее лица в наступающей темноте и без очков он разглядеть не мог. К тому же девушка стояла спиной к закату.
    ?Никогда не заговаривайте с незнакомцами?. ? Вспомнил он.
    ? Нет, вы, конечно же, читали Геродота. ? Произнесла девушка теперь уже с оттенком утверждения. Она села рядом с ним, положив на колени сумочку, и теперь он смог разглядеть ее довольно красивое и приятное лицо. Курносый носик, пухлые щечки и губки, кожа нежная. Глаза голубые, а возле правого зрачка странное темное пятнышко. Волосы черные, густые, волнистые, падающие на плечи. Движения плавные, изящные.
    Он давно уже не обращал внимания на девушек, желая лишь, чтобы и они обходили его стороной ? с тех пор, как? Но он привычно загнал назад готовое было вырваться воспоминание. В его жизни когда-то (когда?) уже была та единственная. И теперь все его интересы давно уже связаны только с наукой. С женщинами он поддерживал только деловые отношения, начиная еще со времени, когда преподавал.

    Однако тут он ответил: не сидеть же молча.
    ? А с чего вы взяли?
    ? Я прочитала это в ваших мечтах.
    Он усмехнулся:
    ? Любопытное доказательство. Как вы можете знать, о чем я мечтаю?
    ? Очень просто ? я и сама мечтаю о том же, но только по пятницам.
    ?Странная особа?. ? Подумал он. ? ?Может, это новый способ знакомиться? Однако, зачем я мог ей понадобиться? Может, она студентка? Но я ведь уже давно не занимаюсь репетиторством. Откуда она обо мне узнала??
    ? Так что там с Геродотом? Хотите позаниматься? Курсовая? Диплом? ? Он потянулся, разминая затекшие ноги. ? Учтите, я за час беру не меньше двухсот рублей.
    ? Я действительно студентка, ? сказала она совершенно серьезно, глядя прямо ему в глаза, ? но я учу такие науки и занимаюсь в таких местах, о которых вы даже и не слышали и до уровня которых никогда не сможете дотянуться.
    У него озноб пошел по коже, когда он услышал, как она повторила его мысли, но последнее утверждение задело его профессиональную гордость.
    ? Хм, может, вы не знаете, ? сказал он, ? но в своей области я довольно известный и признанный специалист, у меня докторская степень, я член Академии?
    ? Это не имеет никакого значения, ? перебила она его, ? особенно в связи с тем, что вам сегодня привиделось.
    Он опять изумился, и даже испугался. Показалось вдруг, что всё вокруг остановилось, угасли все звуки, замерли движения, мир и время прекратили свой извечный бег, и осталось лишь это странное создание, обрётшее вдруг невероятные размеры и исполинской силы голос. Он силился повернуться, вскочить, прервать всеобщее оцепенение, но не мог даже пошевелиться. Он хотел закричать от ужаса, но только сдавленный стон раздался в абсолютной тишине.

    К счастью, продолжалось это всего лишь мгновенье. Переводя дух, с бешено колотящимся сердцем он глухо спросил:
    ? Кто вы?
    ? Я пока не могу вам этого сказать. ? Ответила она и положила ему ладонь на лоб. Сразу пришло спокойствие, какое-то просветление внутри, ясность мысли, острота памяти. Приятно стало и уютно.
    ? Я спою вам кое-что, ? продолжала она, ? и этого вы у Геродота не найдете. Хотя и в пору великого галикарнасца эта песенка была уже на слуху в том народе, который также средь прочих попал в поле его зрения, правда совсем немного.
    И она запела приятным чистым глубоким голосом:

    Девушка по бережку конюшку вела,
    Напоила серого, косу заплела.
    Стала кликать милого: ?Где, мой ясный свет,
    Ходишь ты. Вот конь твой, а тебя всё нет?.


    ? Вам понравилось? ? Спросила она.
    ? Очень. ? Ответил он искренне.
    ? Тогда вас заинтересует вот что.
    Она торопливо порылась в своей сумочке и вытащила какой-то измятый глянцевый журнал. Он всмотрелся. С обложки глядело чьё-то бородатое лицо в зеленой бандане с арабской вязью. Боевик держал автомат?

      Optatus ответил:

        733

        33

        0

        51

        137
      • Статус:Центурион

      Дата: 19 Июль 2007, 23:41

      Севастополис, Абхазия, 692 г.

      Сарацин глядел недобро. Фока перехватил рукоять меча поудобней и сделал новый выпад. Тот опять ловко увернулся и сразу же атаковал в ответ. ?Да?, ? подумал Фока, с трудом отбившись, ? ?свалить такого будет не просто?.
      Вот уже минут десять они кружили, примериваясь и выжидая, медля начать настоящий бой. Каждый успел признать в другом искусного противника и теперь соображал, что предпринять дальше.
      Стоял жаркий июльский день. В душном воздухе пахло грозой. С севера на чистый небосклон уже наползали темно-синие тучи, блистая молниями. Гремел дальний гром, налетали первые порывы свежего ветра. Обе армии, как обычно сойдясь в поле под городом, притомились бездейством, хотя еще продолжали подбадривать своих бойцов громкими криками. Многие, вдоволь насладившись видом боевых схваток в ничейной полосе между двух линий войск, вернулись назад в свои лагеря. Судя по всему, этот поединок на сегодня будет последним.
      Сарацин сверкал дикими восточными глазами из-под низкого козырька конусовидного шлема, все остальное лицо скрывая верхним краем круглого щита.
      Фока был спокоен. Долгая и совершенная военная выучка вселяла в него уверенность, что и на этот раз он выйдет победителем. Вот уже неделю он выходит в поле и вызывает соперников на поединок. Пока откликнулось трое. Двоих он поразил, в первый день и вчера, нынешний ? третий, гораздо более умелый и опытный, вследствие чего следовало быть вдвойне осторожнее. Фока попытался изгнать все посторонние мысли, сосредоточив все внимание на движениях противника. Волнение могло только повредить. Он теперь не человек, он ничего не чувствует, он ? машина, безупречная машина, готовая мгновенно принять единственно верное решение и выиграть этот бой.

      Внезапно хлынул дождь, сильный, плотный. Мигом окрестности заволокло серой пеленой, и поединщики остались как бы одни в целом мире.
      Одни?
      Сарацин вновь сделал выпад и Фока, отскакивая, вдруг поскользнулся на намокшей остро пахнущей траве. Он упал и замер от ужаса, понимая, что это было его смертельной ошибкой. Вспомнил божественного покровителя своего родного города и, быстро прижав руку к нательной ладанке с кусочком святых его мощей, горячо взмолился:
      ?О святой Димитрий, великий воин! Помоги мне одолеть врага. Я посвящу тебе лучшую добычу, какую я получу в этой войне?.
      Между тем сарацин замахнулся мечом, Фока поднял щит, и вдруг увидел за спиной сарацина: огромная белесая расплывчатая фигура выплывает из неясной пелены и нависает над врагом.
      Время будто остановилось. Очень медленно фигура все больше надвигалась, нарастала, грозя обрушиться на сарацина. Стало видно, что это исполинский конь, а на нем ? воин необычайной красоты и мужественности, в сияющих доспехах, грозный.
      Воин занес свой великанский меч над арабом, а тот, вдруг почуяв что-то неладное, стал медленно оборачиваться с испуганным лицом, и тут всадник обрушился на врага.

      Сарацин закричал, сбитый с ног. В глазах у Фоки потемнело. Рядом пронесся будто какой-то вихрь, и все разом исчезло. Время снова восстановило свой привычный бег, а Фока, не мешкая, вскочил на ноги и, схватив меч, приставил его к горлу поверженного врага.
      ? Скажи, ты видел ЕГО? ? Спросил Фока, забыв, что сарацин вряд ли его поймет.
      Но сарацин неожиданно, на удивление ромею, вдруг заговорил на ломаном греческом:
      ? О да, доблестный воин. Горе мне, ибо твой Бог помог тебе ныне, а мой меня за грехи мои сегодня оставил. Сам Джабраил на огненном коне Борак прилетел к тебе на помощь, видимо, в удостоверение твоей доблести и благочестия. Поделом мне, убей же меня, чтобы смыть позор мой. Невыносим он мне вдвойне, ведь знай: не последний я человек в нашем войске, и близок к самому халифу, да продлит Аллах его жизнь во веки веков!
      Ливень хлестал по их лицам, застилал глаза, промочил насквозь одежду. Фока размышлял.
      ? Ты прав, неверный враг. Мой Бог мне помог, а твой тебе ? нет. И разве мне удивительно это? Разве твой бог ? Бог? Но оставим эти споры длиннополым монахам и вашим магам. Я не стану казнить тебя. Ты доблестный воин и, судя по твоей одежде и доспехам, знатный вельможа. Что может быть более почтено уважением и славой? Дай мне свою руку.
      Фока помог ему встать на ноги и сказал:
      ? Итак, я не отрублю тебе головы, дарю тебе жизнь из-за твоей доблести, иди с миром. Отдай же мне свой великолепный доспех в знак моей победы. Оружие свое можешь оставить себе.
      Тот, поклонившись, ответил:
      ? Только от такого мужа как ты, могу принять я в подарок свою жизнь. И прими с величайшей моей благодарностью этот замечательный панцирь. Знай: его делали лучшие дамасские мастера, а они очень искусны в своем мастерстве. Каждая из бессчетных его пластинок подогнана с другими точь-в-точь! Узор по нему чеканили целых три недели с изумительным старанием и тщательностью. Сам халиф, да умножит Аллах дни его, не мог бы пожелать лучшей брони!

      Между тем ливень постепенно переставал, утих, а потом внезапно и вовсе прекратился. Черно-синяя туча, сердито ворча и огрызаясь последними раскатами грома, стремительно уходила на запад, в сторону моря. Вновь выглянуло солнце, бросая веселые радостно блистающие искорки на каплях в посвежевшей траве, в маленьких лужицах, на доспехах и оружии. Снова начинало припекать. Воздух был чист, свеж, наполнен запахом сырости, земли, травы, лета?
      С обеих сторон к противникам спешили друзья. Сарацин развернулся и пошел к своим. Фока посмотрел ему вслед и крикнул:
      ? Эй, постой!
      Араб напрягся и медленно повернулся. Лицо его, обычно загорелое и смуглое, было по-прежнему бледным.
      ? Как зовут тебя, неверный? Над кем одержал я победу?
      ? Я Али, сын Абдаллы, внука ал-Аббаса из славного мекканского рода Хашим. Этот Аббас был дядей и верным соратником пророка, да святится имя его, а также дядей халифа Али, коего считают последним праведным и в честь которого я и назван. Я большой амир в войске халифа Абд ал-Малика.
      ? Привет тебе, Али. Меня зовут Фока. Я сын Василия. А из рода я Гонората, знатного мужа, доблестного воина при древнем нашем василевсе Юстиниане. Служу гекатонтархом ? сотником в ромейском войске. Есть ли у тебя сын?
      ? Да, его зовут Мухаммад. Он еще совсем мальчик, но, благодаря твоей милости, я сделаю его великим и праведным воином, и он еще прославит имя нашего рода.
      ? Что может быть прекраснее? Бог еще не сподобил меня жениться и иметь детей, но и я желал бы воспитывать своего сына, как ты, и видеть в нем славное будущее! Возьми своему сыну в подарок вот это.
      Фока подошел и положил на ладонь Али маленькую деревянную фигурку коня, вырезанную грубо, но с точной передачей силы и стати превосходного скакуна.
      ? Я сам смастерил его. Пусть конь этот будет твоему сыну добрым символом и приносит ему удачу. Пусть сын твой бережет его нерушимо! Прощай же! Будь здрав и счастлив! Постарайся не встречаться мне в битве.
      Фока повернулся и, водрузив на плечо доспех, зашагал к подскакавшему уже совсем близко своему товарищу по палатке Никифору. Тот с любопытством поглядывал на араба, держа в поводу второго коня.
      ? На все воля Аллаха. Может, еще и встретимся. ? Донеслось из-за спины.
      Фока не обернулся, прикрепил доспех к седлу и, отвечая на нетерпеливые расспросы Никифора, легко запрыгнул на своего коня.
      Они уже удалились на порядочное расстояние, когда Фока услышал в воздухе до боли знакомый свист, попытался увернуться, но поздно. Стрела вошла ему со спины прямо под левое плечо.
      Он молча повалился с коня, успев еще услышать, как яростно, но все более глухо кричит Никифор?

      ?Снилось ему, будто идет он по бескрайнему золотистому полю. Пшеница уже поспела. Тугие тяжкие колосья, сминаясь, хлещут по ногам, но он не обращает на это внимания.
      Идти легко, свободно, радостно. Он дышит вольно, полной грудью, и не может надышаться. Стоит раннее светлое солнечное утро теплого летнего дня. Кажется, что весь мир будто только что родился и сияет. Все кругом новое, первоначальное!
      Он выходит с этого уже поспевшего поля, и оказывается на еще даже незасеянном, но свежевспаханном. Черная добрая земля лежит мощными вывернутыми пластами, ждет своего часа.
      Каким-то образом у Фоки в руках оказывается сума с зерном, и он начинает идти по полю, разбрасывая зерно. Он поет песню, смеется. Так хорошо! Солнце светит, птицы поют, проносясь в бездонном ясно-голубом небе под редкими пушистыми облаками.
      Зерно кончается. Дело сделано. Фока оглядывается довольный и видит вдалеке, посреди поля, дуб, а под ним какую-то фигурку.
      В следующий миг он уже у дерева и видит красивую девушку, сидящую на траве. Он смотрит ей в глаза, все ближе. Возле правого ее зрачка странное темное пятнышко.
      Она что-то тихо начинает ему петь?

      ?Сквозь тупую дергающуюся боль он услышал чей-то нежный голосок, певший на каком-то чужом, но знакомом языке, отдельные слова которого Фока даже понимал:

      Посреди земли, посреди Океана
      Стоит остров буяный,
      А на острове камень,
      Камень-алатырь,
      А на камне дуб?


      Он еле открыл глаза и сквозь туманную пелену увидел прекрасное женское лицо с необычайно проникновенными глазами. Возле правого зрачка странное темное пятнышко.
      Девушка продолжала протяжно петь, медленно раскачиваясь и водя над Фокой какой-то чашкой, из которой приятно, бодро и остро пахло некими душистыми травами:

      Тот дуб в небе высоко, а корнями глубоко,
      От неба до земли, от лета до зимы.
      На макушке его солнышко вращается.
      И всё коло с ним уряжается.
      Перун век то солнце вертит,
      Сам он красен, ясен, светел.
      А с подземной глубины змей-злодей до вышины
      Поднимается.
      Но Перун его копьем унимает, вверх не пускает,
      Громом, молнией смиряет, худое изгоняет.

      И от тебя пусть уйдет все недоброе, и Мара, и болезнь твоя пусть сгинут!
      Вот я бросаю в огонь полынь ? это нечисть твоя сжигается.

      От Перуна с двух сторон свет и тьма,
      Скачут два богатыря ?
      Святовит одесную, на белом коне,
      А Сварожич Троян ? ошую, на черном,
      Мир наш ладят, суд правый рядят.
      У дуба у того сидят добрые молодцы, пьют мед ?
      Здоровье и силу себе прибавляют.

      И ты пей, и ты здоровей.


      Пение прекратилось. Девушка с осторожной заботой приподняла голову Фоки и поднесла к его губам чашку. Он почувствовал необычайную нежность, тепло и ласку ее руки. Выпил невероятно вкусный отвар. Сразу стало легче, хотя слабость в теле не прошла.
      Но Фока и не замечал ни боли, ни слабости. Как приятно было смотреть на эту прелестную девушку, на ее такое милое и прекрасное личико, чудесные добрые глаза, светлые волосы. Он любовался и не мог налюбоваться. Она улыбалась ему в ответ. Однако вскоре его глаза налились тяжестью. Фока пытался не закрывать их, чтобы не потерять ее из виду, но его сморил сон?

      Как начиналась эта война? А как вообще начинаются войны? Что тому виной: амбиции лидеров, идейная борьба, ненависть народов, конфликт цивилизаций? Все это может быть причиной ? и вместе, и по отдельности. Что же было причиной этой войне?
      Амбиции лидеров? Да, вроде так. В один год, в 685 г., к власти и в Восточной Римской империи, и в Арабском халифате пришли новые правители, полные сил и жажды великих свершений. Они получили в наследство старую вражду и внутренние неурядицы, и в итоге смогли оставить по себе значительный вклад в развитие своих держав. Их относительно долгое правление стало ключевым в истории и Византии, и арабов.
      В Византии то был Юстиниан II, сын Константина IV Погоната, праправнук великого Ираклия I, основателя Ираклейской династии. Назвали его в честь великого василевса вековой давности, желая, чтобы и далекий его преемник был равен ему по силе и мощи, а может, даже и превзошел бы его, еще более возвеличив свою империю. В таком духе и воспитывался Юстиниан, с детства горя желанием славных деяний в войнах с соседними народами.
      Отец по византийскому обычаю рано привлек его к управлению, приучая к власти. В 681 г. Константин произвел давно задуманный им государственный переворот, свергнув с престола своих братьев-соправителей Тиберия и Ираклия. Вместе они правили со времени смерти в 668 г. на Сицилии их отца, дедушки Юстиниана, Константа II. Братья Константина, хотя и были не в ранге августа, как сам император, а в ранге кесарей, и обладали довольно куцыми полномочиями, пользовались своей властью чисто формально, все равно раздражали василевса, не желавшего делиться своей властью, пусть даже и формально, ни с кем иным, кроме своего сына. Он сверг братьев и заточил их в монастыри, а чтобы они впредь не претендовали на престол, он приказал отрезать им носы: по византийскому обычаю увечный занимать престол не мог.
      Вся эта борьба происходила на глазах маленького Юстиниана, не знавшего другой жизни, кроме как в покоях дворца Палатия, среди интриг, взаимной вражды и раболепия. Он видел жестокие казни, и сердце его приучалось к виду крови. Стоит ли винить его после всего этого в том, что он вырос таким холодным и циничным?
      Он знал науки, и вовсе не был груб и неотесан, как те короли, которые правили в то время на впавшем во мрак варварства Западе. На Востоке не в пример больше, чем там, теплились еще былые очаги знаний и образованности, сохранялись для будущих времен, как свечка с неверным колеблющимся пламенем, ежеминутно готовым потухнуть, но бережно несомым в ночи, передаваясь от одного путника к другому.
      Он умел удачно пошутить и любил быть добрым на показ, когда дело шло о том, что заведомо не было ему опасным. Но как же суров он был с теми, кого считал действительным своим врагом! Притворно милостив и благодушен, он мог на самом деле готовить им самую жестокую участь, вполне по-византийски, по-гречески лицемерен и лукав.
      Он не был лишен известного благого воспитания, был глубоко религиозен. На монетах-солидах рядом с его именем стояло ?servus Christi? ? ?слуга Божий?. Он был первым византийским василевсом, приказавшим на аверсе монет помещать изображение Христа, почитал церковь и православие (но был опять же жесток к врагам ?истинной веры?). Он мальчиком сидел вместе с отцом на Шестом Вселенском соборе, видел ожесточенную борьбу против монофелитов. Сам впоследствии провел Пятошестой собор в Трулльских палатах.
      Вобщем, он был настоящий сын своего сурового времени, эпохи начинающегося средневековья, поры тяжелейшей борьбы Восточной Римской империи против арабов, славян, болгар за само свое существование, времени заката античной учености, торжества христианской религии, иногда принимавшей форму самого грубого, вполне языческого суеверия, в обстановке религиозной борьбы против ислама и многочисленных ересей.
      Юстиниан II был жесток, как, кстати, и его более знаменитый предшественник-тезка, но мог ли он не быть таким?

        Optatus ответил:

          733

          33

          0

          51

          137
        • Статус:Центурион

        Дата: 19 Июль 2007, 23:46

        Когда Юстиниан воцарился единодержавно, после смерти отца, ему было всего около 15 лет. Неопытный в управлении государством, он целиком доверялся своим советникам. Они разжигали его гнев и подозрительность, умело направляя их на своих соперников, обвиняемых в мнимых заговорах против императора. Как некий новый Нерон или Коммод, Юстиниан II рьяно бросался на всё новые доносы завистников чьего-то счастья, видя извращенное и вместе с тем притягательное удовольствие в многочисленных пытках и казнях.
        Советники эти были несправедливы и суровы и по отношению к простому народу, всегда равнодушному и даже радующемуся бедам вельмож, но недовольно порицающему власть при любом ущемлении своих собственных мелких интересов. Суровость эта вызывала законное и пока еще глухое недовольство византийцев-константинопольцев. Так легко склонные к бунту по малейшему поводу, пронизанные духом городских общин-димов, хотя и пришедших к этому периоду в полный упадок, они не забыли еще ни восстания ?Ника?, ни всех других своих многочисленных мятежей и волнений при прежних василевсах.
        Однако Юстиниан не желал замечать этого, так как его советники, хитрые и расчетливые, могли найти верное средство держать его под контролем, используя в своих корыстных целях. Они удовлетворяли его тщеславию, опасному свойству всех молодых правителей, побуждая в грозе бранных подвигов воевать с окрестными народами, забывая о внутренних делах, отданных на их произвол.

        И с кем же столкнулся Юстиниан прежде всего?
        В первый период его правления у власти в Арабском халифате был Абд ал-Малик, после смерти своего отца Марвана ставший халифом в 40 лет и не переживший молодого императора. Он был строен, по-восточному красив, любил поэзию, отличался благоразумием, твердостью и умом, но при этом был несколько скуповат и неравнодушен к лести.
        К власти он пришел в трудный для империи Омейядов момент. После смерти основателя династии Муавии в 680 г. в державе не прекращались смуты, восставали шииты и хариджиты. В 683 г. в ходе гражданской войны в Мекке даже сгорела священная Кааба.
        Вскоре в Аравии воцарился альтернативный дамасскому мекканский халиф ? Абдаллах ибн аз-Зубайр. На его сторону перешел также Ирак. В 687 г. басрийцы захватили штурмом Куфу ? давний оплот шиизма. Даже Сирия, верный оплот Омейядов, не была спокойна. Одно время, пользуясь тем, что Абд ал-Малик выступил в поход, Дамаск захватил некий Саид (или Амр). Между тем и хариджиты вели свою давнюю ?войну за веру? ? джихад и с суннитами, и с шиитами. Шла война ?всех против всех?, а в итоге, как всегда, страдал простой народ.
        Таким образом, воспользовавшись тяжелым внутренним положением в Халифате, Юстиниан мог вполне удовлетворить свое тщеславие и стяжать боевую славу в войнах с арабами. Но, собирая силы, он пока подтвердил мирный договор, только что, летом 685 г., заключенный его отцом Константином с халифом Абд ал-Маликом (Абд ал-Малик воцарился по смерти старого халифа 7 мая, а Константин умер 10 июля 685 г.), который обязался уплачивать по одной тысяче динаров, одному рабу и одному коню за каждый день перемирия.
        Византийское контрнаступление началось еще при Константине. Вскоре после смерти халифа Муавии арабы были изгнаны с Родоса, Крита и Кипра. Византийский флот, с успехом пользуясь недавно изобретенным ?греческим огнем?, вернул себе господство на море. В 684 г. были освобождены основные базы арабского присутствия в Малой Азии ? Мелитина (Малатья) и Германикий (Мараш). Вслед за тем мусульмане отдали Антиохию.
        Потому халиф, не имея возможности сражаться на два фронта одновременно, был вынужден пойти на заключение невыгодного мира с внешним врагом и тем самым нашел возможность разгромить врагов внутренних. Единство Халифата в ряде походов было восстановлено. Сдались шиитские Нисибин в 689 г. и Мосул в 690 г. В октябре 691 г. у Маскина были разбиты басрийцы. Халиф без боя занял Куфу, а затем и саму Басру. В марте 692 г. верные Абд ал-Малику войска во главе с доблестным полководцем Хаджжаджем осадили Мекку. 5 ноября с оставшейся горсткой соратников Ибн аз-Зубайр попытался пробиться из города и пал в бою. Затем дошел черед и до хариджитов. В 692 ? 693 гг. Хаджжадж отбил у них Восточную Аравию, а к 695 г. ? и иранские провинции.
        Восстания подавлялись с необычайной жестокостью. Целые селения вырезались вплоть до последнего человека. Армия Хаджжаджа шла по землям Халифата как неумолимое наказание, огнем и мечом уничтожая любые проявления ереси. Халиф надеялся таким образом вырвать с корнем всякую оппозицию, обеспечив и на будущее власть за своим родом. И действительно, тогда Омейяды смогли удержать власть и сплотить державу, напрягая все силы, главным образом, для уничтожения главного своего врага ? Византии, но впоследствии внутренние конфликты и противоречия, неуничтожимые никакими репрессиями, вырвались наружу и сокрушили не только их династию, но спустя время и саму арабскую державу, распавшуюся на куски.
        А пока Халифат уверенно шел к пику своего могущества. Абд ал-Малик, понимая, что одними казнями трон не удержать, после подавления мятежей провел ряд реформ, в том числе налоговую, впервые начал чеканить собственную арабскую монету ? дирхемы с мусульманской символикой. Воцарившийся всеобщий внутренний мир был как бы подтвержден постройкой величественной Мечети Скалы в Иерусалиме.
        Но как бы то ни было, а Халифат и Империя вовсе не были довольны хрупким перемирием и его условиями, и готовились к продолжению извечной схватки Востока и Запада.

        Глава III. Гнев базилевса

        Юстиниан сидел в своей пышной палатке, на высоком золотом троне. Вокруг него стояли все его вельможи, логофеты, патрикии, стратиги-полководцы. В походы василевс брал с собой весь свой двор. Лишь эпарх (градоначальник) столицы Валентин и патриарх Павел, традиционно бывший неким гражданским вице-губернатором, остались в Константинополе, возглавляя в отсутствие императора порядок в городе и его оборону.
        Слева от Юстиниана, на троне поменьше, сидела его мать, августа Анастасия.
        Император смотрел прямо перед собой, надменно, жестоко, иногда ? насмешливо (но как же сурова и опасна была эта усмешка!).
        Это был высокий худой безбородый молодой человек 23 лет с как бы высохшим узким вытянутым лицом, на котором ясно читалась печать какого-то необычайного изнеможения. Он носил длинные волнистые волосы, искусно причесанными локонами уложенные на плечи. На голове диадема, увенчанная крестом. В правой руке держава. В тяжелой, до самых пят, роскошной пурпурной парчовой хламиде, сплошь в причудливых, прекрасной тонкой работы узорах, расшитых золотыми нитями и драгоценными камнями.

        Рядом с троном, ближе всего к нему, стояли два человека.
        Первый был статен, дороден, хотя и несколько низковат. На полном лице черные глаза его смотрели зорко и остро. Звали его Стефан Перс. Он происходил из рода знатных вельмож последнего персидского шаха Йездигерда, бежавших от арабского завоевания к ромеям. При Юстиниане он занимал должность первого евнуха и сакеллария, то есть казначея императорской казны. Он был настоящий господин, обладавший всеми полномочиями, кроме самого царского титула, и имел натуру слишком кровожадную и бесчеловечную. Пользуясь полным доверием царя, он бранил и наказывал без милости и своих подчиненных, и самых высокопоставленных особ. Ходили слухи, что в отсутствие царя этот лютый зверь осмелился высечь розгами даже царицу Анастасию, мать царя.
        Справа от Стефана стоял высокий худощавый, как бы иссохший человек с суровым лицом аскета. Звали его Феодот. Он был еще не стар, но производил впечатление старика и всем своим видом, и строгим неприступным, горящим каким-то неистовым огнем взглядом непреклонного подвижника, настоящего фанатика.
        Одет он был в монашескую рясу. Прежде он жил отшельником в Стене, среди горных ущелий Фракии, был аббатом и прославился слишком суровым поддержанием порядка в своей обители. При дворе он был ближайшим помощником Стефана в должности логофета геникона или главного логофета (то есть государственного казначея) в ранге патрикия.
        Этот бедовый и слишком жестокий человек, требуя отчетов, налогов и взысканий, не только выжимал деньги из своих подчиненных, которых он подвешивал на веревках и окуривал горящей соломой, но к тому же еще и других известных мужей, многих государственных правителей, людей знаменитых, не только должностных, но и частных жителей столицы, подвергал конфискациям и убивал жестокими способами, и все это без вины, понапрасну, и без всякого предлога.
        Отличаясь высокой нравственной чистотой и смирением, он, проповедуя строгое следование христианским заповедям и обличая впавшее в пороки и разврат общество, слишком, по его мнению, ценящее довольства тела, а не духовные добродетели, сам впал в порок чрезмерной и неумолимой жестокости.
        Оба этих человека были главными сановниками Юстиниана и, всяческим образом обижая народ, увеличивали в нем ненависть к царю. Многие при дворе недоумевали, как такие суровые и чрезвычайно жестокие люди могли быть поставлены на государственные должности. Знать негодовала на этих излишне требовательных выскочек, и лишь чувство верности столь славной и старинной династии еще удерживало ее от неповиновения царю.
        Поодаль стоял Захарий, протоспафарий, начальник личной императорской гвардии. В прошлом году василевс по примеру своих предков посылал его в Рим с приказом доставить в Константинополь папу Сергия за то, что тот не желал одобрить решения Пято-Шестого собора, созванного царем в столице в прошлом же году. Но солдаты Равенны, взбунтовавшись против самого императора и его италийского экзарха патрикия Иоанна Платина, выгнали Захария из Рима с поношениями и оскорблениями.
        Еще чуть дальше стоял патрикий Леонтий, стратиг анатолийского войска. Он был уже достаточно пожилым человеком. Вся массивная фигура его была наполнена некой сдержанной силой и мощью. На крупном лице его, обрамленном густой ровно подстриженной бородой с проседью, выделялись не менее густые брови и усы, большой нос, толстые губы. То был настоящий богатырь, доблестный воин, своими собственными трудами, боевыми подвигами и кровью проделавший путь от простого солдата до великого полководца. В народе его любили, и многие часто восхваляли его как главного своего защитника, как хранителя ромейской державы, отважного борца за веру против поганых сарацинов.
        Он происходил из Исаврийской области и, по слухам, был связан родством с основателем нынешней царской династии Ираклием. Едва воцарившись, Юстиниан послал его с большим войском в Армению. Перебивши живших там аравитян, он покорил римлянам также Иберию, Албанию, Вулкакию и Мидию, и, собравши подати, прислал царю множество денег.
        Возле Леонтия стояли патрикий Небул, граф славян-федератов, родом из их князей, и остальные военачальники.

        К престолу приблизился арабский посол в разноцветном ярком халате, с пышным тюрбаном на голове и поприветствовал императора. С поклоном он протянул свиток, перевязанный красной шелковой лентой с висящей на ее конце печатью. К послу подошел чиновник и, приняв грамоту, передал ее великому логофету. Тот повертел письмо в руках и отдал кому-то за спину.
        Араб что-то заговорил, а толмач громко перевел его слова:
        ? Во имя Аллаха всемилостивого и всемогущего! Да сохранит Он на долгие годы жизнь и здоровье великого правителя ромеев, и да охранит его от врагов, и да сбережет нерушимо его державу! Мой господин, великий халиф, наместник пророка, да святится имя его во веки вечные, послал меня, недостойного раба своего, к тебе, о великий властелин, с предложением мира. Зачем нам воевать? Порешим сейчас это дело миром. Халиф уполномочил меня на всё, о чем и сказал он сам в сей грамоте.
        Посол умолк, а Юстиниан дал знак, и письмо халифа, удостоверив печать и сломав ее, открыли. Вот что говорилось в этом послании:

        Во имя Аллаха!
        Величием Того, Кто так милостив, что позволил жить на этой прекрасной земле столь многим и разным народам, я шлю любезный привет своему царственному брату и молю Всевышнего, чтобы Он благословил мир между нашими державами и положил бы ключ нашей вражды под порог забвения.
        Воистину, велики дела Всемогущего, ибо Он словно приятнейшие плоды в саду рая небесного вырастил на этой земле две самые славные отрасли Своего величия ? наши священные державы, вручив власть над ними нам, смиренным Его слугам.
        Как схожи наши державы величием! Как мудры, как свято хранят заветы предков, бережно пронося через века их сияющие чистым светом как некие восхитительные сапфиры дорогие знания прошлого!
        Разве сравнятся с нами те неисчислимые темные и невежественные орды варваров, что окружают нас всюду?
        Так что предлагаю тебе восстановить наши былые мир и дружбу, как то было при славном отце и деде твоем и нашем благочестивом предшественнике Моавии. Возобновим тот мир, что заключил мудрый родитель твой на тридцать лет, ведь срок этот еще не истек.
        Посылаю к тебе верного своего человека. Я поручил ему ведение всех наших переговоров, указав те известные условия, которые я хотел бы получить в обеспечение нашего долгого и прочного мира.
        Прошу же тебя, накинь платок благоразумия на свою голову, дабы охранить жизни наших подданных и не подвергнуть их большим несчастиям. Как бы мы ни называли своего Бога, все мы верим в Единого Предвечного, а потому должны чтить Его, соблюдая в мире дарованное нам Его великой милостью.
        Желаю тебе счастья и благополучия. Да охранит тебя Аллах!

          Optatus ответил:

            733

            33

            0

            51

            137
          • Статус:Центурион

          Дата: 19 Июль 2007, 23:51

          ? Твой господин красиво говорит, но что он делает? ? Вопросил Стефан-перс. ? Он послал полководца своего Муамеда сюда, под Севастополь приморский, в Лазику. А эти земли принадлежат ромеям испокон века, не считая всего того, что вы, аравитяне, отняли у нас при прежних царях наших.
          ? Не мы нарушили мир, ? ответил посол Умар, ? и нет в этом нашей вины, но принуждены это делать по вине и опрометчивости царя, ибо первым с оружием к Севастополю явился именно он. Халиф послал войско со своим визирем Мухаммадом в ответ, дабы защитить давнее свое достояние. Мы же свидетельствуем пред царем, чтобы он не преступал мирных условий, утвержденных некогда с клятвою его отцом.
          ? Да, вы пошли в свое время на мир. Но к этому вас вынудили ваши же усобицы. А не будь их, вы, пылая ненавистью к ромеям, как и прежде воевали бы наши земли. Вы как истинные приспешники дьявола, врага Божьего, и не можете поступать иначе, стремясь к тому, чтобы вовсе уничтожить Ромейское государство ? оплот православия на земле. С сатанинским лицемерием прося не нарушать мир, ваш халиф желает лишь усыпить нашу бдительность.
          ? О каком лицемерии ты толкуешь? Халиф искренне желает мира. Однако не следует принимать его просьбы за робость и проявление слабости и тем пробуждать в себе неоправданные воинственные надежды. Что мне ответить? Пусть говорят за меня дела людей! Ведь уже на второй год своего правления халиф прислал посольство к царю о подтверждении мира, заключенного их предшественниками. Он был утвержден на следующих условиях: царь отводит с Ливана отряды мардаитов и прекращает их набеги; халиф же будет давать римлянам на день по тысяче монет, по лошади и по одному рабу; притом они сообща и поровну должны пользоваться доходами с Кипра, Армении и Ивирии.
          ? Ты сам свидетельствуешь лицемерие всех ваших стараний. Они клонятся лишь к тому, чтобы прекратить нападения мардаитов и потом под первым благовидным предлогом нарушить мир. Да, действительно, царь послал правительственного мужа Павла утвердить эти условия, что и было сделано письменно и при свидетелях, а вернувшийся посол был осыпан великими почестями. Так мы же через тот договор и потерпели, ведь вследствие его царь отозвал 12 тысяч мардаитов, оплитов, издревле стоявших войсками на горе Ливане, этих доблестных воинов, рьяно отстаивавших свою родину и веру, эту медную стену Ливана, которую царь сам же по необходимости и разрушил, чем ослабил римскую силу. Ибо ранее все города, занимаемые аравитянами по вершинам гор от Мансуеды до Четвертой Армении, были из-за упорной борьбы мардаитов заброшены, а потому не представляли для нас угрозы. Когда же их отозвали, римское государство лишилось своей пограничной защиты и начало терпеть от ваших нападений ужасные бедствия, и поныне терпит. Вот насколько мы желали сохранить мир, в то время как вы использовали его для ослабления наших сил.
          ? Так не ради того ли царь переместил этих мардаитов и включил затем в свое войско, чтобы впоследствии использовать их против нас в большой войне? И не занимались ли они в Ливане постоянно теми же самыми набегами и грабежом? В то время как наши воины лишь защищали земли ислама и своих родных от разорения и плена. Но не нам судить о том, кто прав в этих взаимных набегах, уважаемый. Лучше скажи, посол этот Павел не для того ли был послан, чтобы выведать положение дел в нашей державе? Ведь царь потому и отправил затем большую римскую силу в Армению во главе с воеводой своим Леонтием, и они перебили многих живших там арабов.
          При этих словах Леонтий усмехнулся и поправил свой ус, а Стефан с жаром отвечал:
          ? А Авимелех после того взял Керхисион и покорил Феополис. Армения ? наша земля с давних пор. Оттого в следующем году уже сам царь пришел туда, встретив и с радостью приютив мардаитов с их семьями. Меж тем ваш владыка, чтобы избавиться от дани, спустя еще год, в четвертый год консульства благочестивейшего правителя нашего, возобновил войну с ромеями, захватив Антиохию. Мы же, занятые в то время тяжелой борьбой с болгарами, не могли ему помешать и были вынуждены согласиться на новый мирный договор, гораздо более, чем прежний, выгодный халифу.
          ? Действительно, ты прав, царь, как будто ему мало было войны с нами, арабами, нарушил мир еще и с болгарами, также утвержденный его отцом, выступив на них и их союзников славян. И вот, не устояв в итоге против болгар, но пленив или переманив многих из славян и поселив их вдали от родины, он ныне набрал из них так называемое запасное или избранное войско и, полагаясь на это войско, написал к халифу, что более не хочет сохранять письменно заключенного его отцом мира, и с запасными своими воинами и со всеми конными отрядами выступил войною против нас.
          ? Но как сохранять мир, когда вы, не насытившись и тем, что уже поглотили, посягаете и на другие наши земли? Ваш флот угрожает Кипру. А между тем, разве наш царь не шел всегда на мирное согласие тогда, когда его просили об этом? Вспомни, например, что недавно, когда халиф захотел строить в Макке новый храм, взяв для него колонны из святой Гефсимании в Палестине, царь по просьбам Сергия, казначея Мансура, и патрикия Клезоса вместо этих колонн доставил халифу другие.
          ? С этим я не спорю, но ты говоришь о Кипре? Тот остров в свое время вручил нам Аллах в наше достояние, а ныне мы всё же согласны признать его ничейной землей, дабы не было там ни воинов ромеев, ни воинов ислама. Но что сделал царь? Он вздумал переселить киприйцев на материк. Они же, переправляясь, во множестве потонули в море в бурную погоду или погибли от болезней; остальные возвратились на Кипр. Вот к чему привело царя его безрассудство. Оно же велит ему искать повод к войне даже в своем нежелании принять от халифа присланных им вновь чеканенных у нас денег. Ранее мы пользовались вашими и старыми персидскими монетами. Теперь же халиф впервые приказал чеканить наши собственные мусульманские золотые, ибо нашей великой державе пристало иметь свою монету. Чем не нравятся царю эти динары?
          ? Чем? Ваш халиф просит принять его монету лишь потому, что аравитяне не хотят видеть на своих деньгах римские типы, но нам ведь не важно, какие именно деньги принимать от вас в уплату подати: римляне меряют по весу. Однако, разве только в деньгах дело? Отдайте нам наши былые земли ? Сирию, Палестину, Египет, или мы сами сможем ныне отобрать у вас всё это! Неужели ваша держава сейчас столь сильна, чтобы воевать с нами? Ваши силы ослабляют ваши долгие усобицы. Ныне Авимелех послал хагана в Макку против Зумира, а еще ранее прежние ваши цари за сопротивление сожгли там главный дом вашего же идола, и с самим идолом, предметом вашего глубочайшего обожания.
          ? Ты, уважаемый, говоря о хагане, имеешь в виду нашего доблестного эмира Хаджжаджа? Это настоящий борец за веру, лев ислама, ревностный слуга Аллаха и его пророка, достойный славы первого военачальника! За это халиф почтил его, поставив предводителем Персии, ибо так разумно устроил он управление своей державой, что, пресекая возможные распри двух главных отраслей нашего арабского племени, восточные провинции он вверил кайситу Хаджжаджу, а западные ? кальбиту йеменцу Мусе Тарику.
          ? Так и что с того? Не станешь же ты отрицать, что этот ваш воевода сам же сейчас рушит и пленяет свою державу?
          ? Но он покоряет халифу те страны, которые волею Аллаха с давних уж пор находятся под пятою нашей державы. Мятежники ныне терзают Халифат со всех сторон. Однако Бог показывает Свою правду, и вскоре всех отступников постигнет Божья кара, неверные будут вечно гореть в аду, а правоверные блаженствовать в седьмом небе, на лоне прелестных гурий. И междоусобные войны прекратятся. Тем более неразумно царю начинать сейчас войну. Или он надеется, что наши силы, занятые внутренней борьбой, не смогут противустать его войску и дать ему достойный отпор?
          ? Не тебе говорить, чье войско кому действительно даст отпор. И разве виден конец вашей взаимной вражде? Нет, Бог показывает Свою правду как раз тем, что вечно ссорит вас между собой: может ли быть добро и согласие там, где нет истинного Бога? Ваш бог ? всего лишь поганый идол, а некий лжепророк его ? лживая собака! ? Выкрикнул Стефан, запальчиво сверкая своими черными восточными глазами.
          ? Что за грязь ты ешь? ? Воскликнул Умар. ? Ради твоей бороды! Не будь связан я своим положением, ты сейчас бы поплатился за свою хулу! Нет ли и у вас вечных споров о вере и многих ересей? Однако, кто ты такой, чтобы судить обо всем этом? Что ты за человек? Мы знаем! Когда Аллах передал царство Персидское в руки Своих воителей, твои родители, ограбив казну, бежали от справедливой мести, и при новом дворе ваш род стал тем же, что и при старом, занявши недостойное мужчины положение!
          ? Это что за дерзкие речи? ? Впервые тут нарушил молчание Юстиниан. ? Я никому не позволю порицать своих слуг, а тем менее такому, как ты, раб своего господина!
          ? Несправедлив твой упрек, владыка, ? ответил царю Умар, ? ибо сказано в вашем же Писании: каким судом судите, таким и будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить. Но прекратим этот бесплодный спор. Я вижу, злой дух затмил разум царя, и никакие разумные доводы на него уже не подействуют. Мы, свидетель Аллах, сохраняем мир прочным. Если же сами ромеи намереваются его расстроить, то нам остается лишь уповать на Всевышнего, надеясь, что Бог прояснит когда-нибудь разум царя, став мздовоздаятелем и судьею виновному.
          ? Вот-вот, ? вскричал Юстиниан во гневе, вскакивая с трона, ? идите и уповайте на своего бога, дабы не подверг он мучительной казни всех вас с вашим калифом, когда в Дамаске среди развалин вашего царства буду я со своим войском праздновать великую победу! Теперь же я вас и слышать не хочу, и если ваш полководец не трус, то пусть поскорее начинает битву, там увидим, на чьей стороне Божья правда! А с тобою мы еще встретимся, уважаемый, и, не сомневаюсь, ты сможешь убедиться в справедливости моих слов! Сейчас же проваливай!
          Умар молча поклонился, с достоинством повернулся и поспешил прочь из царского шатра со всей своей свитой.

          Фока постепенно оправлялся от раны. Прошла всего неделя с того поединка, но благодаря своей крепости, силе и тому, что стрела прошла навылет, хотя и в очень опасном месте, он уже мог ходить и с удовольствием бродил возле лагеря. Плечо его было туго перевязано.
          Наступила самая жаркая пора. Боевые действия утихли. Обе стороны словно застыли в оцепенении, ожидая грядущей развязки. Ползли слухи о переговорах.
          Меж тем Фока каждый день ходил на берег моря и подолгу сидел там, подставив лицо свежему ветру и слушая с закрытыми глазами шум прибоя. Здоровье от таких прогулок возвращалось быстро, вдвое бóльшее, чем прежде.
          Иногда, не будучи занят военными упражнениями, с ним ходил к морю его товарищ Никифор, земляк и также командир сотни в Македонском войске-легионе. Они сидели вместе и много разговаривали, а порою просто молчали.
          От него Фока узнал, что после того случая к строю ромеев подскакал некий знатный всадник, назвавшийся Али, и клятвенно заверил, что он никак не причастен к подлому тайному нападению на Фоку и что виновника он непременно найдет и представит пред Фокой для законного возмездия.
          Кроме того, Никифор, любознательный и ценящий, словно некий монах, древних авторов и вообще хорошее чтение, читал иногда Фоке труд Геродота, коим любителем был и из коего часто любил приводить интересные отрывки.
          Начинал он примерно так:
          ? Читал ли ты Геродота? Слушай: ?Из богов арабы почитают одного Диониса и Уранию и утверждают, что носят стрижку такого же фасона, как у самого Диониса. Стригут же они голову в кружок, подстригая также волосы и на висках. На своем языке Диониса они зовут Оротальт, а Уранию ? Алилат?.
          Фока отвечал, заинтересованный, и долго они так беседовали. От скуки и безделья и сам Фока стал читать Геродота, книгу которого дал ему Никифор.
          Фока брал эту книгу с собою в прогулки. Севши на любимом месте у древнего порушенного храма на вершине небольшого скалистого приморского утеса среди густой травы, он наслаждался одновременно и чтением, и всем окружающим его видом.
          Однажды Никифор обратил его внимание на красивую стройную девушку, которая вела в поводу могучего вороного коня, нежно и чисто напевая на малопонятном, но знакомом Фоке с детства протяжном мягком языке:

          Девушка по бережку конюшку вела,
          Напоила серого, косу заплела.
          Стала кликать милого: ?Где, мой ясный свет,
          Ходишь ты. Вот конь твой, а тебя всё нет?.


          ? Это славянка Сумила, ? сказал Никифор, ? из их лагеря. И это она на самом деле спасла тебе жизнь. Когда сарацинский злодей подстрелил тебя и ты пал, я опасался за нас, ибо вполне можно было ожидать нового коварного нападения врага. И тут нам на помощь подоспел небольшой разъезд славян во главе со знатным болгарским воином по имени Бузурган. Так вот, девушка эта ? невеста Бузургана и сестра Борáя, десятника в том отряде. Она тут же наложила лечебные травы на твои раны, и не отходила от тебя во всё время твоей тяжкой немощи, непрестанно давая тебе пить свои целебные настойки, ибо, вполне узнав от тех славян о чудесной способности Сумилы врачевать раненых, я просил их и ее помочь и тебе. Да они и сами настойчиво предлагали ее помощь, а пуще всего к этому стремилась она. Почитая ее великой знахаркой, славяне всегда берут ее в свои походы. Она приходила тайно, ибо наш святой отец Кир, да спалит его бороду архангел Гавриил своим огненным мечом, сего бы никак не одобрил.
          Никифор говорил, а Фока смотрел, как девушка поит в ближайшем ручье и расчесывает коня, и любовался ею.
          На следующий день он проснулся в своей палатке свежий, бодрый, полный сил. Рана еще ныла, но уже не доставляла никаких тягот.
          По привычке Фока с утра пошел к морю и, посидев немного, опять увидел ту девушку с конем. На сей раз он подошел к ней и с трудом произнес на ее родном языке:
          ? Какая красивая девушка.
          Она вовсе не удивилась, лишь чуть смутилась, но тут же глянула на него с доброй улыбкой и приветливо сказала:
          ? А ты храбрый воин. Повезет тому, кого ты полюбишь.
          ? Повезет и тому, кто полюбит тебя, красавица, ? произнес Фока уже по-гречески, не находя нужных слов по-славянски. ? Благодарю за твою помощь и участие. Поверь, в награду за это и в признание твоей красоты и добросердечия я сделаю все, что смогу.
          Они стояли молча, смотря друг на друга, не находя слов для общения. И хотя оба с трудом понимали речь другого, но почему-то в этот миг им показалось, что нет людей ближе и роднее, чем они, людей, так хорошо понимающих и чувствующих друг друга. Они даже не помыслили об этом ? просто откуда-то пришло спокойное уверенное знание этого.
          Он жестом пригласил ее сесть, сел рядом. Они смотрели на море, прекрасно-синее, сливающееся у горизонта с таким же ясно-синим небом. Завораживающая картина!
          ? Геродот говорил, что Понт ? самое замечательное из всех морей, ? сказал Фока, не зная, поймет ли она его, но почему-то чувствуя, что поймет.
          И действительно, Сумила живо повернулась к нему, улыбнулась ему с милой радостью и кивнула головой.
          Было очень приятно сидеть с ней рядом, не хотелось уходить. И молчание вовсе его не тяготило. Им не надо было слов. И без них было так хорошо!
          ? Чей это конь? ? спросил Фока, чтобы всё же не молчать совсем.
          ? Братен, ? ответила девушка по-славянски. ? Его зовут Огнек. Он очень горяч, настоящий благородный скакун, сноровистый и быстрый как огонь, отчего его так и прозвали.
          ? Хороший конь. ? Фока погладил его, а тот, чувствуя добродушие хозяйки, довольно качнул головой. ? Но хотел бы я видеть твоего брата, поблагодарить и его.
          ? Сейчас, ? сказала Сумила и, взяв его за руку, от чего по всему телу Фоки пошла теплая волна, повела его за собой.
          ? Кто научил тебя знахарству и травам, и их свойствам? ? спросил Фока.
          ? Матерь. Никто не знал это лучше ее.
          Скоро они пришли в лагерь славян, чей наемный корпус, входивший в ромейское войско, стоял чуть поодаль от основного лагеря ромеев.

          Среди палаток Фока увидел странное зрелище: двое могучих полуголых мужчин боролись между собой, склонясь и упираясь голова к голове и ухвативши друг друга за пояса. Они силились повалить противника на землю, подняв его и опрокинув или сделав ему подсечку. На них были только набедренные повязки, но Сумила, как ни странно, осталась стоять вместе с Фокой, наблюдая за зрелищем.
          Вокруг борющихся столпилось кругом множество мужчин ? славян и болгар, а также несколько женщин. Все они громкими кликами подбадривали борцов, кричали, спорили, шумно приветствуя любой удачный выпад.
          ? Знаешь, кто один из них? ? спросила славянка, для большей понятности указывая на самого крупного и мощного бойца. ? Это Бузурган, мой жених.
          Фока почему-то огорчился при этих словах, но вида не подал и продолжал с интересом смотреть за поединком. Сумила, казалось, с любопытством, изучающе и с некоторым лукавством глянула на него, но тут же отвела свой взор.
          Между тем Бузурган повалил, наконец, противника. Он обтерся поднесенным ему Сумилой прекрасновышитым белым полотенцем и принял поздравления от окружающих, вручивших ему как самому сильному батыру заслуженную награду ? белого барашка. Затем он накинул пестрый стеганый войлочный халат и подошел к Фоке. Это был невысокий, но крепкого телосложения восточного типа человек, настоящий богатырь, во всём облике которого чувствовалась некая сдержанная и необоримая сила и железная воля. Черные усы свисали у него до самой груди, а темя и затылок были гладко выбриты. Он смотрел добродушно, приветливо.
          Фока и до этого чувствовал на себе многочисленные взгляды окружающих, любопытные, но не враждебные, а теперь стал центром всеобщего внимания.
          ? Эта девушка рассказала мне о тебе, ? обратился болгарин к Фоке на вполне понятном греческом языке. ? Приглашаю тебя к нашему столу. Не откажись, ибо ныне мы чествуем наших храбрых героев, к коим вполне принадлежишь и ты, в чем я имел повод убедиться и сам, и по рассказам моей невесты. Раздели с нами наше угощение, и, клянусь Вечным Небом, ты, побывав хотя бы однажды нашим гостем, навсегда станешь нашим другом.
          Подошел и Борáй, брат Сумилы, высокий юноша с суровым лицом и чистым взглядом, красивый как сестра, внушающий уважение и доверие. Он присоединился к просьбе Бузургана. Сумила также просительно взглянула на Фоку, и перед этим взглядом тот не мог устоять. Грек поклонился Бузургану:
          ? Я с радостью принимаю твое приглашение ради этой суженой тебе девушки, заботы которой спасли мне жизнь. Ее красота и прелесть ? истинная награда для любого витязя.
          Он приказал мальчику-оруженосцу, все время бывшему с ним, бежать в лагерь и предупредить о том, что он остается у славян.
          Вскоре начался пышный пир в большом шатре. Он длился весь вечер, и окончился лишь далеко заполночь.

          Глава IV. Пир (Рассказ Бузургана)

          Гостеприимство славян не знало себе равных. Фоку посадили на почетное место, возле Бузургана и недалеко от Небула, начальника славянского войска.
          На столах стояли блюда с кониной, различной рыбой и просяными лепешками. За столом прислуживали несколько женщин в славянских женских прямых рубахах до пят, расшитых по подолу и по краям рукавов затейливым красным узором. Обуты они были в лапти ? башмаки из плетеной древесной коры ? лыка с высокой шнуровкой. Они разносили еду и напиток из кобыльего молока.
          Сами пирующие были одеты в также расшитые, но более короткие рубахи, подпоясанные широкими ремнями, на которых висели мечи. Поверх рубах многие имели разноцветные шерстяные плащи, скрепленные у правого плеча ромейскими бронзовыми или серебряными пальчатыми застежками-фибулами. На ногах у них были штаны и небольшие мягкие сапожки из юфтевой кожи с ремешком.
          Вся нательная одежда славян была сшита из грубой, хотя и обтачанной по краям домотканой льняной холстины, серого цвета. На их шеях висели обручи-гривны, в уши были вдеты золотые серьги. Женщины же носили колты ? замысловатый красочный головной убор. Некоторые из них, видимо, замужние, носили платки, скрывавшие их прически, другие были простоволосы, благодаря чему были видны их косы ? свисающие до пояса или искусно уложенные в виде короны на голове.
          Мужчины зачастую были бриты налысо, некоторые при этом оставляли свисать с одного края головы длинный чуб волос, оселедец, ? признак знатности рода. Бороды носили только самые старые, а у более молодых были лишь длинные, свисавшие на грудь усы, иногда заплетенные косичками. Самые почтенные имели на голове круглые шапки с меховой оторочкой.
          Фока же был одет в простую синюю шерстяную тунику и обычные солдатские башмаки-сандалии. На груди у него была небольшая бляха-фалера ? давняя воинская награда.
          Прежде всего, круг пирующих обошла общая на всех чаша ? братина с медом, славянским хмельным напитком. Каждый по очереди, встав, отпивал из нее по глотку, громко возглашал о себе и передавал с поклоном чашу следующему.
          Когда пришел черед Бузургана, он встал, выпил и провозгласил могучим низким голосом:
          ? Я Бузурган, сын Цар-Гуцана, по прозванию ?Молот и Пламя?, из славного рода Волка. Знатен наш род и в близком совете он был у наших каганов. Много славы принес он великому народу болгар!
          ? Знаем мы все о том. ? Ответствовал ему Небул. ? Однако, повесели наши уши слушаньем. Поведай нам заново быль славную. Пусть и гость наш уведает о том.
          ? Хорошо, мой князь, ? Бузурган поклонился, ? В честь твою и в уважение, и всех здесь сущих, также и гостя нашего вот мой сказ.
          И он заговорил по-славянски. И хотя Фока не совсем его понимал, он наслаждался звуками этой прекрасной плавно-мягкой, иногда стрекочущей речи.

            Optatus ответил:

              733

              33

              0

              51

              137
            • Статус:Центурион

            Дата: 19 Июль 2007, 23:53

            Легенда о золотом треножнике

            Давно это было. Деды дедов моих и прадеды их прадедов еще и не родились в то время и лишь рассказывали эту быль внукам, передавая ее из поколение в поколение.
            Люди тогда на земле жили дикие, домов не строили, ремесел не знали, скот не разводили, тканей не пряли, глину не обжигали, железо не ковали и хлеб не растили. Жили они сбором диких плодов и случайной охотой, прозябали в пещерах, без огня, без тепла, завернутые лишь в жалкие шкуры. Недолог был их век. И даже самые могучие из них превращались в немощных стариков даже от самой пустячной хвори. Не могли они оборониться от диких зверей, и часто погибали от бурь, молний и пожаров. Глупы они были, и о многом не знали, но верили, что есть некий Всемогущий, который сможет им помочь.
            И вот, дойдя до самой последней крайности, когда число их совершенно уменьшилось и им грозило вымирание, и сами не в силах догадаться, как же им стать жить лучше, они решили попросить помощи и совета у верховного бога. Выбрали они среди себя самых уважаемых стариков и послали их на самую высокую гору.
            А в то время как раз разразилась очередная буря. Ветер ревел как злой шайтан, как свирепый вепрь, и в тысячу раз сильнее. Он с неимоверной силой и яростью бросался на посланцев, пригибал их к земле, валил с ног, побивал градом, хлестал молниями. Но люди упрямо шли вперед. Они решились тогда или умереть, или обрести спасение ? до такой крайней нужды они дошли. Многие из них падали и уже не вставали, но оставшиеся всё шли и шли, раз за разом падая и поднимаясь, шатаясь от усталости. Под конец они настолько обессилели, что просто ползли, цепляясь за каждый бугорок.
            И вот они добрались до вершины и стали кликать:
            ? О великий Аслати, явись к нам, своим детям! Прекрати наши страдания! За что ты обрек нас таким невзгодам и тяготам? Ты нас породил, ты нас хочешь и сгубить? А между тем мы принесем тебе великую пользу! Каждый день мы будем давать тебе большие жертвы, чтобы ты вечно был сыт и доволен! Смилуйся! Помоги нам, научи нас лучшей жизни, и мы в долгу не останемся!
            Разошлись темные тучи, и среди ужасного мрака лучом вдруг хлынул ясный свет, и все увидели сияющий образ Великого громовержца. Светел и прекрасен был его лик. И произнес он могучим голосом, похожим на раскаты грома:
            ? Вы мой избранный народ, и не оставлю я вас своими милостями, дабы обрел он в веках великую славу, и чтобы имя его гремело как символ самой доблестной отваги и необоримого мужества!
            В тот же миг гроза прекратилась, и по сияющей солнечной дороге с неба на землю спустился к людям великан. Звали его Оллыб. Самые высокие деревья ему были лишь по колено, и самые великие реки он переходил за один шаг.
            Стал он жить со своим народом и творить ему добро. Прежде всего, устроил он жертвенник своему отцу, богу грома, на вершине той горы Арамази, где спустился к людям. Велел каждому принести по слитку золота, что тогда во множестве валялись просто на земле, и люди не знали еще настоящую им цену. Бескорыстны они были, и не знали вражды и алчной зависти, делились друг с другом всем, чем могли, и все были равны между собой. Никто никого в рабство не брал, не воевал, не убивал и не грабил.
            Люди принесли много золота, и с тех пор прозвали ту гору Ылдан ? Золотая. Оллыб отдал его своему брату, кузнецу-богатырю Азамату, и тот сковал из него прекрасный треножник такой искусной работы, что никогда не случалась более на земле. Невелик он был, но прочен чудесной силой. Оллыб расставил вкруг него большие камни, натаскав их со склонов горы, и устроил из дров очаг. На треножник он водрузил волшебный котел, который принес с собой с неба: сколько бы еды в нем ни сварилось и сколько бы ее ни брали оттуда, никогда она не убывала и всегда оставалась свежей. Сделан этот котел-казан был из чудесного металла, не известного людям, но в ходу у богов. Никакой износ и ржавчина даже и мельком его не касались. Превосходен он был и в тысячу раз лучше железа.
            Оллыб налил в котел воды, положил туда мясо скота, который он сделал домашним на благо людям, овощи и приправы, что он также им подарил. Великий бог Тора пустил с неба молнию и зажег в очаге огонь. Сварилась похлебка, и Оллыб, сделав возлияние-жертву богам, угостил ею людей, и те ничего вкуснее еще не ели. От этой еды их силы сразу утроились, к старикам вернулась молодость, а больные исцелились.
            Богатырь Оллыб вынул из костра головешку и от нее раздал огонь всем людям. Загорелось множество очагов, и более люди не знали полного мрака и холода. Так огонь стал служить людям, и из их врага превратился в их верного друга и помощника.
            Много еще всякого добра совершил Оллыб людям: научил их скотоводству и ткачеству, и как лепить горшки, и делать лук и стрелы, показал, как ездить верхом на коне, и обучил искусству наездника, так что лучше всадников было и не сыскать, чем люди Оллыба.
            Бросил богатырь первое зерно в землю, и сделал первый плуг, и показал, как пахать и сеять пшеницу, рожь, просо, коноплю и лен. Но не в чести было это занятие у его людей, ибо более всего полюбили они вольное скотоводство, скитаясь по степям со своими стадами и почти не слезая с коней. А сюгур ? хлеб они добывали мирной торговлей и обменом с соседними народами земледельцев.
            Сам Оллыб также пахал, растя хлеб для своего народа, когда не был занят охотой. Часто, когда во время пашни в лапти набивалось много земли, великан снимал их и вытряхивал. На этих местах насыпались большие ли, малые ли холмы, которые и по сей день зовут Землей Оллыба. На них стоят памятные знаки в виде каменных истуканов, и люди и до сих пор приносят там жертвы, чтя богов и их доброго посланника.
            И весь наш болгарский народ ведет свое происхождение от племени Оллыба.

            За всё то добро, что сделал Оллыб людям, те очень его почитали и славили. Но со временем они, богатея, стали обижать друг друга, начались войны, ибо более богатые обрели и власть над сородичами, и как бы они ни богатели, всё им казалось мало. Стада их становились всё больше, и всё больше на земле творилось несправедливостей.
            Рассердился Оллыб и попросил своего отца наслать на людей наказание. Затряслись горы Арамази, загремел гром, засверкала молния, и полились нескончаемые потоки воды. Горные озера и реки вышли из берегов, и потоки воды устремились в долины и начали заливать луга, на которых народ Оллыба пас свои стада. Луга с каждым днем затопляло всё больше, и люди взмолились великану, винясь в своем зле и прося прекратить это бедствие.
            Богатырь внял их просьбам, сделал добрые наставления о том, как им надо жить по справедливости, и упросил отца прекратить потоп. Ливень перестал, но вода еще не спала, и Оллыб начал руками перебрасывать коров, овец и лошадей на более высокие, незатопленные места.
            Три дня и три ночи трудился он, но скота было так много, что до окончания было еще далеко. И тут на помощь ему опять пришел сосед Азамат. За семь дней и ночей он сковал узорчатый, сверкающий семью цветами мост. Один конец моста упирался в горы Арамази, другой опускался на волжские луга.
            Оллыб со всем своим народом перегнал стада по этому мосту на волжский берег. И как только все стада перешли через мост, он исчез, стал невидим.
            Теперь этот семицветный мост можно видеть только в ясную погоду после дождя. Оттого и зовем мы радугу Мостом Азамата.
            Но со временем небесный разум Оллыба от долгой жизни на земле помутился, и он забыл наказ отца Аслати, отобрал у людей скот и разорил их жилища. Выбрав самую красивую девушку, он женился на ней и стал жить хозяином всех богатств тамошней земли. Жена родила ему двух сыновей. Их звали Гунн и Болгар. Сыновья от отца-великана росли тоже богатырями-великанами. Они пасли стада и ходили на охоту. Их стрелы поражали любого зверя за семь верст.
            В весенний праздник Калама умерла их мать. Оллыб погоревал-погоревал и пошел искать себе новую жену на родных горах Арамази.
            День прошел, два, три минуло, нет Оллыба. Сыновья забеспокоились и отправились на поиски отца. Поднялись на самую высокую гору, туда, где давным-давно он явился, и нашли своего отца прикованным к скале. Увидев сыновей, он сказал:
            ? За то, что я ослушался Аслати и вместо добра сеял зло, боги приковали меня здесь на вечные времена. Так что вы, дети мои, не сейте злые семена, не делайте людям вреда, а поселитесь среди них и живите в мире и согласии. Возьмите в знак своего происхождения и взаимного нерушимого союза обе части вот этого жертвенника: ты, Гунн, ? котел, а ты, Болгар, ? треножник. Храните их крепко, передавая в своем роду из поколение в поколение. Идите отсюда со своими народами прямо на закат, туда, где солнце садится в Океан, к Последнему морю, за которым суши уж нет и находится край света. Через семь лет, пройдя огромные степи, вы дойдете до великой реки, впадающей в южное море, и переправитесь через нее. Продолжите путь, и вскоре вы выйдете к другой такой же большой, хоть чуть и поменьше, реке. Спуститесь по ней к другому южному морю, куда она впадает. Здесь вы жертвоприношением умилостивите богов и попросите их, чтобы они помогали вам в дальнейшей жизни. А после этого поселитесь: младший, Болгар, ? между этими двумя реками, от одного южного моря до другого, а старший, Гунн, ? по ту сторону второй реки. Это и будет новой родиной вашего племени. И если вы посеете на этой земле семена добра, ваши потомки будут помнить и почитать вас во веки веков. Народы, которые вы встретите на своем пути, берите в свой братский союз, умножая свою силу и мощь. Непокорных же гоните прочь, умножая славу и богатство.
            Сыновья обещали выполнить наказы отца, попрощались и ушли. Зная, что больше уже никогда их не увидит, Оллыб заплакал горючими слезами. Его слезы растопили горные льды, и с гор потекли в долины ручьи, заливая зеленые луга. Луга покрылись красными и белыми цветами.
            Сыновья Оллыба пошли со всем народом и стадами на запад, и через семь лет дошли до огромной реки, которую они назвали Адыл ? Волга, и переправились через нее. Затем они вышли к другой реке и спустились по ней к морю, которое ромеи зовут Меотийским озером. Солнце опускалось прямо в него. Братья остановились, в ближайшую среду зарезали утку и принесли ее в жертву Великому богу-громовержцу Аслати.
            ? Грозный Аслати! ? обратились братья с молитвой к богу. ? От всего сердца приносим тебе эту жертву и просим сделать так, чтобы наше племя росло и крепло. Сохрани нас, о великий Аслати, от всех зол и бед, от врагов и недругов, от злых духов, от мора, от огня, от голода. Пусть наш скот плодится и наши стада увеличиваются. Пусть наши желания сбываются. Помыслы наши чисты, и мы надеемся, верим, ждем, что всё так и будет!
            После этого старший сын перешел вторую, меньшую реку, что зовется Доном, и стал со своим племенем, гуннами, воевать с тамошними народами, готами и их союзниками. В этих битвах разжегся их природный воинственный дух и пыл ратей. Загорелись они страстью до конца исполнить наказ Оллыба, ибо узнали, непрерывно воюя, что то море, до которого они дошли, ? не предел, и далее на запад есть много-много земель, что тамошние народы неимоверно богаты, а силы их ослабли в долгих усобицах.
            Как свирепые коршуны в стаю голубей ворвались они в те земли, дошли до самых крайних пределов мира, стяжали себе много славы и добычи, покорили множество народов. Но слишком яро искавшие славы и величия, не смогли они после смерти своего самого могучего владыки, Аттилы, удержать свою державу в повиновении, и все те народы, которые угнетали они тяжким игом, ополчились на них и вконец истребили, прогнав остатки их опять в те земли по ту сторону Дона, которые прежде им были обещаны.

            Младший же сын, Болгар, и народ его по природе были более склонны к миролюбию, и остались жить между Волгой и Доном, по берегу Меотиды и Понта и на Кубани, как им и было завещано, хотя, соблюдая тот же наказ, и принимали охотно участие в походах гуннов, составляя одну с ними державу под их главенством, ибо Гунн был старше своего брата. До времени потому болгары были неприметны, и имя их выгодно скрывалось более грозным и знаменитым именем гуннов. Когда же то славное имя перестало наводить на все окрестные народы страх и ужас, болгары вышли из его тени.
            Они, еще в союзе и под властью гуннов, подчинили местные племена, и прежде всего, испытав войною самый сильный и славный здешний народ, алан, заключили с ним взаимовыгодный союз, теперь уже сообща отправляясь в походы. Болгары заняли степи алан, и аланские орды разошлись в разные стороны: часть их отошла на юг, к горам Кавказа, часть ? наоборот, на север, поднявшись вверх по Дону и Донцу, а часть вместе с гуннами подалась дальше в Европу. И там они добыли себе еще больше славы, в союзе с различными народами дойдя даже до Африки, воюя и пленяя всё на своем пути.
            Болгары же, не притязая на бóльшее, так и жили на своей новой родине, храня мир и добрососедство, приумножая свои стада и богатства. Сам Болгар жил еще долго. Однажды он охотился в верховьях Донца и забрел далеко на север. Там он увидел поле, сплошь покрытое желтыми стеблями с колосьями. Он спросил у людей, которые работали на этом поле, кто они и что делают.
            ? Мы ? славяне, убираем созревший хлеб. ? Ответили ему люди.
            С тех пор болгары завязали самую тесную дружбу и союз со славянами. Они торговали, меняли скот на зерно, ходили вместе в походы. Часть болгар, осев в порубежье, сама стала корчевать и жечь леса, распахивать новые поля и засевать их пшеницей и рожью. Как и славяне, они возили хлеб на продажу в богатые торговые ромейские города Понта. С другой стороны, и славяне начали селиться среди болгар, особенно там, где были самые крупные ромейские гавани и города на этом берегу Понта, там, где река Куфис, а по-ромейски Гипанис, по-славянски же Кубань, впадает в море. И больше всего поселялись в прежде бывшей за ромеями Фанагории, ставшей теперь столицей болгарской, которую славяне на свой лад прозвали Тьмутараканью, так далеко она им оказалась.

            ? Верно ты говоришь. ? Впервые тут прервал рассказчика Небул. ? И у нас то сказание есть, ибо люди те были северяне, и кон тот донецкий наш искони. Донец потому и зовут Северским. Ведь и мы из Северы вышли, кровь от дома их. Племя то дружину храбрую и Семь родов своих воевать послало землю ромейскую во времена стародавние, они же осели за Дунаем. И мы северяне потому и есть. А ныне болгары, други наши давние добрые, как им туго пришлось от хазар, явились, новой родины, уж в который раз, ищучи, к нам по нашему зову, ибо и мы тугу великую от ромеев терпим и просим болгар, союз наш поновляя, о помощи и защите. Но о том пусть наш боян-вещун скажет, споет нам после. А пока же продолжай. Скажи, что сталось с тем котлом и треножником, символами ваших народов?
            Бузурган поклонился и продолжил прерванный рассказ:

            Святыня гуннов пропала в тяжких смутах их бедствий, и с тем исчез залог нашего единства. Говорят, она погребена в могиле Аттилы, но где эта могила никто не знает, ибо гунны постарались истребить даже всякий слух о ней совершенно, дабы не подвергли нечестивые разграблению великие их сокровища и поруганию тело величайшего и жесточайшего из завоевателей.
            Ходит слух, что тот, кто найдет могилу Аттилы, обретет великую власть над людьми. Говорят также и то, что тогда вновь восстановится былое могущество гуннов, и святой котел, вновь открытый, станет надежным тому оберегом.
            Треножник же хранился у болгар нерушимо до следующего случая.
            Был у Болгара сын по имени Чемень, такой же великан и богатырь. Крупнее и сильнее его не было в то время на земле никого. Однажды он решил отдохнуть после охоты. Остановился он на берегу Волги, вытряхнул пыль из одежды, начал умываться. Одной рукой он черпал воду из Волги, а по другой руке, по шее и по спине вода стекала в Дон. Да так много воды натекло, что Дон разлился широко по степи.
            Захотел Чемень прилечь, глядит ? кругом сыро. Тогда он поднялся на высокий косогор по правому обрывистому берегу Волги. Косогор был покрыт дремучим лесом, и когда на него лег богатырь, ему показалось, что спину то тут, то там покалывает.
            ? На какую-то колючую траву что ли угадал. ? Проворчал Чемень, поднялся и стал выдергивать с корнем деревья.
            Из них он сделал себе шалаш на берегу Волги. ?Только, пока я буду спать в шалаше, ? подумал великан, ? как бы вода из речки не затопила его?. И взял да и русло, по которому текла Волга, повернул резко в другую сторону под прямым углом. И если до этого текущие с севера и запада Волга и Дон, сойдясь как можно ближе, еще долго текли рядом, то теперь после того перешейка они вновь далеко расходятся в разные стороны.
            Покончив с этими хлопотами, Чемень, наконец, лег отдыхать. Как и все великаны, спал он долго. За это время разлив на Дону кончился, река вошла в свое русло, и в том месте, где он вытряхивал пыль из одежды, глинистые прежде берега Дона покрылись толстым слоем чернозема.
            Богатырь ещё спал, как на него напало множество пришедших из южных степей врагов. Окружили великана, колют его пиками, секут мечами.
            ? То ли плохо я умылся ? пóтом лицо щиплет, то ли комары меня кусают. ? Ворчит во сне Чемень, проводит ладонью по лицу и смахивает врагов, как обыкновенную мошкару.
            Отмахивался он так во сне, отмахивался, да не вытерпел и проснулся. Видит ? со всех сторон лезут на него полчища врагов.
            ? Вот, оказывается, какие это окаянные слепни мне спать не дают! ? Воскликнул рассерженный великан.
            Поднялся он в гневе во весь свой исполинский рост, махнул правой рукой ? смахнул половину вражеского войска в Волгу, махнул левой ? вторая половина в Доне оказалась. В одном месте, в долине, на перевозе-переволоке между Волгой и Доном, какая-то часть войск уцелела. Так туда разгневанный Чемень бросил горсть земли, вырыв ее из крутого волжского берега, в котором от того появился большой овраг. Врагов земля похоронила, из нее образовалась целая гора. Гору эту потом назвали Горой Гнева. Она и по сей день видна издали.
            Всегда одетый в воинские доспехи, Чемень разъезжал на могучем белом коне по болгарской земле и охранял ее границы от врагов. Как только он замечал тревожный сигнальный огонь, как тут же мчался на него и давал крепкий отпор неприятелю. Богатырская слава Чеменя была громкой, его знали далеко за пределами родной земли, и среди врагов не находилось охотников меряться с ним силой и молодецкой удалью.
            Прожил Чемень долго, и во все время его ратной службы край родной не знал бед и тревог. Но пришло как-то время умирать и ему. Перед смертью он собрал всех болгар и сказал:
            ? Мне пришла пора умирать. Как умру, похороните меня вместе с моим конем и богатырскими доспехами. Если нападут враги и я вам понадоблюсь, придите на могилу и позовите меня: ?Чемень! Чемень!?, и я выйду к вам на помощь.
            Умер богатырь. Похоронили его, как он и просил: вырыли в горе большую могилу, одели его в доспехи и посадили на коня, а рядом положили щит и меч. Туда же поставили и золотой треножник Азамата, ибо святыне этой как самому верному символу нерушимости державы болгарской надлежало вечно находиться при ее самом грозном защитнике. Над могилой насыпали большой курган, куда каждый болгар бросил горсть земли. Могилу эту так и прозвали ? Чеменев курган. И по сей день находится он в степях на Кубани.
            Чемень умер, но его слава, его имя остались в народе, в его памяти. О ратных подвигах богатыря старики рассказывали сыновьям и внукам.
            Однажды весной, когда молодежь рядом с курганом, в котором был похоронен Чемень, водила хороводы, парни вспомнили о богатыре. Вспомнили передаваемые из поколения в поколение его слова о готовности в лихую годину прийти на помощь своему народу и родимой земле. Молодым парням очень захотелось посмотреть на столь славного витязя.
            ? А давайте позовем его. ? Предложил один из них.
            Парни пошли на курган и хором закричали:
            ? Чемень! Чемень!
            Потемнело небо, и поднялся сильный вихрь, сверкнула молния, раздался оглушительный гром, земля разверзлась, и из кургана появился Чемень на белом коне в полном воинском облачении. Головой он доставал тучи, и весь вместе со своим конем излучал необычайно радужное сияние и ослепительный свет. Парни перепугались.
            Но Чемень их не тронул. Грозно посмотрел он вдаль: где враг? Кто напал на родину? Но тихо все вокруг. Мир и покой царят в болгарской земле. Богатырь пустился в свой знакомый путь, объехал весь родной край и вернулся в курган, сказав напоследок громовым голосом со скорбным вздохом:
            ? Ох, глупцы вы! И по глупости своей обманули меня и тем лишили сейчас навсегда свою землю моей защиты. Ибо больше не появлюсь я, как бы меня ни звали. И вот вам мой последний завет: будьте едины, свято храните родную землю, и тогда никто не сможет вас победить. Все напасти преодолеете вы, если будете всегда заодно! Помните же, надейтесь отныне лишь на свои силы, а потому вдвойне крепко и яростно сражайтесь с врагами-захватчиками! Но с мирными соседями дружите, и всегда добром на добро отвечайте, а злу воздавайте по заслугам. Чтите великий народ, что обитает на севере. Будет отныне надежной опорой он вам и подмогой. Он теперь будет защитою вам, а не я, он вас спасет, и не раз. Моя же служба окончилась. Прощайте!
            С тех пор на болгарских детей напал мор. И малые, и большие ребята мрут да и только. Старики собрались вместе, говорят меж собой:
            ? Это Чемень, наверное, посылает мор на наших детей, обиделся, что его напрасно потревожили.
            Пришли старики на курган, закололи быка, и дети перестали умирать.
            С тех пор Чеменю каждый год на его могиле приносят в жертву быка.

              Haktar ответил:

                9 768

                1 304

                13

                1 136

                21 552
              • Статус:Основатель
              • Трибун:Модмейкеры

              Дата: 03 Август 2007, 01:41

              Optatus
              Договорись с Нерзулом чтоб он разместил твой роман на сайте

                Optatus ответил:

                  733

                  33

                  0

                  51

                  137
                • Статус:Центурион

                Дата: 10 Август 2007, 18:47

                Haktar
                Где это? Но продолжаю:

                И будто назло, стали с того времени нападать враги на болгар, и всё сильнее. А на помощь Чеменя надеяться уже не приходилось. Осмелели враги: нет больше Чеменя! Кто оборонит теперь болгарский народ?
                К тому же забыли болгары, что им сказал богатырь напоследок: в единстве ваша сила! Только так вы разобьете своих врагов! Те, что отошли с запада, звались котрагами или кутургурами, а те, что так и жили к востоку от Дона, ? утургурами. Не было между ними особой разницы, но побуждали их к взаимной вражде их враги, особенно ромеи, ибо часто ходили болгары на них войной совместно со славянами. В тех усобицах ослабла сила и могущество болгар.
                Однажды с востока прошли через их земли свирепые кочевники, которых зовут аварами. Они обосновались далеко на западе, там, где ранее обитали гунны, покорили славян и сделали их своими союзниками в походах. Следом за аварами явился другой народ, также кочевой. Звали его тюрки. Давным-давно вышли они с тех же гор, что и народ Оллыба. И были они также его потомки. Один мальчик после того, как враги истребили весь его род, спасся в горной пещере, где его нашла и вскормила волчица. От их союза и пошел народ тюрок, а правил им род Волка ? Ашина.
                Спустя долгое время народ этот окреп и сверг власть аваров, у которых был прежде в рабстве. Освободившись, тюрки стали гнать бывших хозяев далеко на запад, повторяя путь гуннов и болгар по завету Оллыба. Они всюду искали своих сбежавших врагов, и попутно захватили множество земель, покорили все встречные народы, включая их в свой союз. Имя тюрок стало славным, и степные народы, все вольные и смелые, с охотой его принимали, участвуя в совместных походах.
                Дошли тюрки на западе до Дона, и здесь остановились. Их кони съедали целые луга и выпивали целые реки: так много их было! Ночью зарево их костров, покрывавших всю степь до края земли, освещало небо и землю.
                Так и болгары вошли в их державу, и усобицы их прекратились. Впоследствии же тюрки сами стали враждовать между собой. Ханы их воевали друг с другом, и средь этих смут болгары опять обрели свободу, вручив власть хагану Урхану ? Органе, выходцу из рода Дулу, правившего одним из подвластных тюркам народов.
                Так возникла Великая Болгария, объединившая все племена болгар. Это была сильная держава. Столицей ее была Фанагория. Кочевали болгары от Волги и гор Кавказа до Днепра, имея дружбу с аланами и славянами. После смерти Органы власть над болгарами принял его племянник Кубрат. Он освободился от власти авар. Сами ромеи уважали силу болгар и искали с ними дружбы. Предок нынешнего государя ромейского царь Ираклий слал послов и дары и Органе, и Кубрату, и дал им сан патрикия. Органа даже посетил Константинополь-Царьград и был крещен в веру ромейскую от самого Ираклия, а Кубрат в юности рос при царском дворе, и также был крещен. Он был соединен тесной дружбой с Ираклием, и с преемниками его хранил мир и союз.
                Не ослабевало могущество державы болгарской. Но пришел черед умирать и Кубрату.

                Было это во времена царя Константа, деда нынешнего царя. Перед смертью Кубрат позвал к себе пятерых своих сыновей, дал по копью и приказал их сломать. Легко справились они с этим. Тогда Кубрат дал им связку копий, приказав разломать и ее. Ни у кого это не получилось, и Кубрат сказал им, что если они будут заодно, ни один враг не сломит их, как не могли сломать они ту связку копий. Поодиночке же их сокрушит любой враг, также, как легко сломать одно копье за другим.
                Кубрат завещал им нерушимо хранить свое единство, ни в коем случае не отделяться друг от друга, чтобы они добрым взаиморасположением охраняли болгарскую державу. Похоронили Кубрата далеко на севере, на границе с землями славян, на Орели-реке. Положили с ним множество сокровищ. Каждый болгар бросил на его могилу горсть земли, и насыпали огромный курган.
                А затем разошелся оттуда народ в разные стороны: слишком сильны были честолюбивые помыслы сыновей Кубрата, чтобы могли они остаться едины. И при жизни отца они, бывало, ссорились на охоте и в походах, а сразу же после его смерти начали делить родной народ и державу. Верховенство старшего брата младшие признавать не хотели, желая жить независимо.
                По прошествии недолгого времени отделились они друг от друга, и каждый из них отделил себе свою часть народа. Из них старший сын, по имени Баян, остался, согласно приказу отца, на родовой земле по сю пору. Второй, Котраг-батор, переправившись через реку Дон, что ромеи зовут Танаис, поселился напротив него. Четвертый, Кубер, перешел через Дунай, он же ромейский Истр, в Паннонию, которая ныне находится под властью авар, и поселился там, покорясь хагану аварскому. Пятый же, самый младший, Ацел, обосновался в Равеннском Пентаполисе, став подданным ромеев. Последний из них, третий брат, по имени Аспарух, поселился сначала к северу от Дуная-Истра на Огле-реке.
                Так они разделились и расселились, и единый народ распался. Тут же осмелело племя хазар, живущее по соседству. И они прежде были в союзе тюрок, а теперь усилились, беспрестанно нападая на орду Баяна. Со временем они завладели всей Великой Болгарией до самого Понта, подчинив Баяна и наложив на него дань. Другие сыновья Кубрата потому и расселились так далеко от родимой земли, что не захотели терпеть владычество хазарского хагана. Дольше всех сопротивлялся Аспарух, и долго шла жестокая война в степях болгар с хазарами. Но хазары постепенно одолели и Аспаруха, и завладели его землями. Вынужден был он уйти далеко на запад, основав новую Болгарию, для ромеев ?по сю сторону Понта?, в отличие от той, старой, ?запонтийской?.

                Так и поныне. Родину нашу неволит хазарин, а мы новой ищем. При отце нынешнего царя Константине пришли мы во главе с ханом нашим Аспарухом на Дунай, вошли в дружбу со здешними славянами и порешили за лучшее основать новую свою державу на той земле.
                Просили мы царя позволить нам поселиться на ромейской земле, к югу от Дуная. Но он, узнав, что народ наш расставил там свои шатры, и считая, что болгары разоряют окрестные земли, находящиеся под властью ромеев, переправил во Фракию большую армию, многочисленную конницу и, собрав также и корабли, направился против нас.
                Но мы одолели ту силу, и царя с его войском прогнали. Ромеи же, чтобы скрыть позор, пустили слух, что император заболел ногами и, остро страдая, отплыл в Месемврию для лечения, а потому якобы ромеи бежали.
                Мы же с тех пор поселились к югу от Дуная, у Варны, близ моря, в месте укрепленном, неприступном, надежном. Греки по привычке зовут эту страну Мисией, а нас потому прозвали мисянами. Сами зовем мы ее Болгарией по имени своего родоначальника и в память о нашей великой прародине.
                Местные племена славянские, северов и прочих, под власть свою взяв, в добром соседстве числим и помощь их пользуем как сторожу от авар и ромеев. Царь же, увидев всё это, поневоле заключил с нами мир и договор об уплате нам дани, дабы не тревожили мы более области те фракийские.

                Бузурган поклонился:
                ? Сказ мой окончен. Такова была слава народа болгарского, и род мой того ради много трудов свершил. Верно служил он державе и каганам нашим, в родстве с ними был и во всеобщем почете.
                Болгарин сел, а чаша перешла к Фоке. Сумила быстро подошла и, поглядев на жениха, долила в нее мед. Фока поднялся и поглядел на гостей. Выпил зараз, ощутив ядреный дух, кислую приторность и крепкую хмель напитка.
                ? Что сказать мне вам? ? Так он начал. ? Я ромей, и все предки мои ромеи. Давно, говорят, о том и в книгах записано, был некто наш пращур большой волшебник. Умел летать по небу, и за то его сожгли. Но он и из костра улетел, и с той поры сгинул безвестно.
                От того кудесника и мы идем. Был у него сын Гонорат. То был славный воин, и много детей имел. Жил тогда наш род в Италии. А было это при первом Юстиниане-царе. Война о ту пору большая разгорелась, нашли с севера варвары. Предок мой Гонорат со всеми своими переселился на восток, и стал службу верную нести императорам нашим, а затем и все его потомки. Так и жили мы в Фессалонике, в Македонии.
                Пришла пора, Бог явил свой гнев, и землю нашу полонил славянам. Сколько войн разгорелось! Сколько раз брали они приступом город наш родной! Столько раз и предки мои сражались с ними!
                Видите теперь и сами ? и я верное тому слово, что ромеи и славяне вражду имеют долгую. Бог то ведает! Зачем народы наши бранятся? Кто тому первый зачинщик, чьи кого земли ? Бог весть! Я говорю: ныне в одном мы строю, ратное дело против единого ворога держим ? так будем дружны!
                Сам я славян издавна знаю, и нет у меня к ним неприязни. Ведаю я, конечно, что было, приходили племена славянские, изгоняли ромеев, жгли, убивали и грабили. Но ныне они мирно живут на тех землях, ставших уже им отчизной давней. Сам я видел и ведаю: рос со славянами, и в добром соседстве, и в совместном труде на полях за градом святого Димитрия. От того и язык славянский немного знаю, и обычаи их.
                Ныне же сотник я в войске-тагме от фемы родной Македонской.

                Так сказал Фока и сел средь уважительного молчания, заметив пристальный взгляд Сумилы. Небул же, казалось, задумался о чем-то. Бузурган, одобрительно усмехнувшись и крепко хлопнув грека по плечу, повел с ним беседу о воинах и битвах.
                Между тем вошел седой старец в белой одежде. Слеп он был, и мальчик его вел. Сев, старик положил на колени поданную мальчиком доску со струнами ? гусли и запел-заиграл быль славную.
                Он пел, начав со старых дел, о том, как мир возник, и о богах, и о начале племени славянского, о первых землях славян и их весях. От дней древних он постепенно перешел к делам недалеким. Говорил о том, как ходили удальцы славянские в походы дальние, полонили земли заморские, как стали там оседать и расселяться, брали города, приступали к крепостям, били войско ромейское, ?волохов?, как он назвал их презрительно, и не раз. Ромеи тогда отступили перед силою славянской. Множество земель богатых и щедрых, плодородных заняли тогда бесчисленные племена славянские: северы ? в Мисии, ободриты ? у Бел-града на Дунае, а с ними браничевцы, мораване и тимочане, во Фракии ? струмяне и смоляне, в Македонии, у Солуни-Фессалоники ? верзиты, драгувиты и сагудиты, в Эпире ? васниты, в Мессении ? милинги, в Спарте ? езерцы.
                Пел о том, как жили славяне на новых своих землях, в мире и почете, и с великой славой. Но вот настали иные времена. Дед нынешнего царя Констант повел со славянами удачные войны, вторгся в Македонию, подчинил их племена в области Коринфской.
                А года четыре назад уже его внук, нынешний Юстиниан, нарушив мир, утвержденный его отцом с болгарами, вышел в поход на славян и болгар и, встретившись с болгарами, прогнал их. Приведя конную армию во Фракию, он сразу же устремился против славян. Прошедши набегом до Фессалоники, захватил их великое множество, одних врасплох силою оружия, других обещаниями военной добычи за участие в походах. Царь велел поселить их, переправив за море через Абидос, в Опсикийской области-феме, но на возвратном пути, захваченный болгарами в тесных проходах, с великою потерею войска, с множеством раненых едва сам мог уйти.
                Так посчитались болгары с царем, но славяне всё же принуждены власть ромейскую принимать, и воинов своих давать, и подати. Но одно всегда нерушимо, и это главное, пел вещий сказитель, ? могут ромеи считать славян рабами своими, но сами славяне числят себя союзниками их, а не рабами! Добром идут, не неволей на службу ромейскую ратную, ибо есть еще сила молодецкая, и много славных охотников-ратолюбцев, удальцов юных и воителей старых, мужей непреклонных, необоримых.

                Так пел славянский Гомер, а Фока слушал, кое-что понимал и дивился.
                Ему наливали мед теперь уже в особую чашу, и он пил, поглядывая иногда в сторону, на Сумилу, стоявшую поодаль, у стены, среди других прислужниц.
                Напиток был силен. С греческими винами в сравнение не шел. Голова у Фоки налилась тяжестью, но неприятно не было. Наоборот, было очень хорошо, уютно, весело. Он чувствовал себя сейчас среди самых добрых и близких друзей, которые всегда помогут в трудную минуту, не обидят, зло не поступят, не откажут в приюте и дружеском участии. Он по-настоящему полюбил их в этот миг, понимая всю их правду и всю несправедливость ромеев, не вполне ясные в Византии.
                В то же время он не мог совсем уж порицать родную державу. Он любил и ее. Это противоречие рождало в нем смутную тревогу. Однако думать об этом ему сейчас не хотелось.
                Хотелось веселиться, радоваться ? вместе с той. Хотя силы его почти оставили. Голоса сливались в неясный гул. В глазах расплывалось. Он видел теперь ясно лишь Сумилу. Она была в центре всего, манила, смеялась, радостно говорила ему что-то, тянула к нему руки? Или это ему только казалось? Но как приятно было это видение! Она с охотой подходила к нему и доливала его чашу. А он пил вместе со всеми за здоровье пирующих, и за свое здоровье, и за ромейское войско, и за славянское, и за удачу на войне, и за богатую добычу?
                Он не помнил, как заснул. Но и во сне славянка всё кружилась перед ним, смеялась, звала?

                  kochegar ответил:

                    292

                    0

                    0

                    1

                    19
                  • Статус:Легионер

                  Дата: 11 Август 2007, 18:21

                  Скачал.Почитаю отзовусь.Люблю историческое. :lol:

                    BorgeN ответил:

                      912

                      7

                      0

                      6

                      44
                    • Статус:Центурион

                    Дата: 11 Август 2007, 18:34

                    kochegar
                    И главное-есть шанс повлиять на сюжет. Если будет конструктивная критика или уточнения и дополнения по делу-я уверен, автор внесёт изменения.
                      • 4 Страниц
                      • 1
                      • 2
                      • 3
                      • 4
                      Ответить в темуВведите Ваш логин  
                      [Регистрация нового аккаунта]
                      Введите Ваш пароль 
                      [Восстановить пароль]
                      Создать новую тему
                      или Войти на форум через соцсеть
                        Стиль:
                          10 Дек 2016, 15:43
                      © 2016 «Империал». Условия предоставления. Ответственность сторон. Рекрутинг на Империале. Лицензия зарегистрирована на: «Империал». Счётчики