[Drommer-om-Doden]

Мико

О собаке по кличке Мико

Спойлер (раскрыть)

Охота выдалась на славу.
Мико ухватил зайца за загривок и побежал к хижине, где его ожидал хозяин, который будет потрошить добычу больными руками. Мико не ел её, зная, что добрый хозяин обязательно даст вкусный кусок единственному другу, а также похвалит да потреплет лохматую голову. А пёс в благодарность лизнёт шершавую руку с распухшими пальцами.
Старый норд, хозяин пса, не мог уже охотиться сам. Суставы болели, а Мико ни разу не подвёл его, всегда принося добычу, будь то заяц или какая-нибудь птица. Старик не пожалел , что приютил его, хотя помнил, как был против, когда ещё живой друг сунул крохотного щенка в руки.
— Да что я с ним буду делать? — озадачился норд, но молоко в миску налил и поставил перед скулившим собачьим детёнышем.
Не думал он тогда, что каменная подагра одолеет, и охотиться станет невозможно. Добытчиком пищи стал Мико.

Мико подбежал к хижине, положил добычу на порог и залаял, ожидая привычного: «Мико, друг! Вот ты и вернулся!»
Но ласковый голос не прозвучал. Мико заскулил и вошёл в хижину, учуяв запах, которого боялся. Запах смерти. Неизвестно, могут ли надеяться собаки, но Мико ткнул мордой в бок хозяина.
Тот не проснулся, а пёс понял, что навсегда потерял верного друга.
Он лёг у кровати и громко заскулил.

***

Дни сменялись ночами, а Мико так и лежал, изредка поскуливая. В собачьих глазах блестели слёзы. Он не выходил даже, чтобы поесть и попить воды из ручья.
Мико был готов уйти вслед за хозяином. Никто пса не погладит, не скажет ласковых слов. И никто не отрежет от заячьей тушки самый вкусный кусок, чтобы отдать ему.
Но что это?
Мико поднял голову. Снаружи раздались шаги, и в хижину вошёл мужчина-норд.
— Фу! Ну и вонь!
Понемногу его глаза привыкли к полумраку, и он увидел, что именно источало жуткий запах. На кровати лежало тело старика. Солнечная погода, стоявшая все эти дни, сделала своё дело.
— Бедняга! — норд перевёл взгляд на собаку. — Понимаю тебя, дружок. Сам не раз терял родных и друзей, но медлить некогда. Надо бы похоронить его!
Мико дёрнул ушами, дав понять, что слышал речь.

Норд поставил миску с водой у морды Мико. Пёс даже не пошевелился.
— Ну что ты, право? — он потрепал лохматую голову, совсем как тот старик. — Околеть решил? Так это не выход!
Он вздохнул и взял лежавший на комоде дневник. Мико следил за его движениями, но голову так и не поднял.
— Мико, — произнёс норд, прочитав дневник. — Теперь знаю, как тебя звать! — он отложил тетрадь и присел на корточки. — Знаешь, друг, сорок лет живу, а ничья верность меня так не удивляла, как собачья. Сколько раз меня предавали. Да и признаюсь, за мной тоже со времён молодости этот грех тянется. До сих пор сожалею, но прошлое не повернуть вспять. А в вашей, собачьей, природе вообще нет такого. И поэтому я всегда восхищался собаками.
Мико открыл глаза и выразительно посмотрел на опечаленного норда, который погладил его голову, а после встал.
— Что ж, бывай, друг! Мне очень жаль, что ты выбрал такой путь. Ты бы мне очень пригодился, но… А, ладно. Мне пора!
Он вышел из хижины, недолго постоял у могилы старика и побрёл своей дорогой, а Мико встал, отряхнулся, затем принялся лакать воду из миски. Напившись, понюхал порог, взял след и побежал.

Норд медленно, но верно шёл в Солитьюд, когда услышал лай.
— Мико! — обрадовался он и, присев, погладил пса. — Как же я рад, что ты выбрал другой путь!
И новые друзья отправились навстречу приключениям вместе.

[Drommer-om-Doden]

Славная смерть

Не умереть в бесчестье, но во славе.

Спойлер (раскрыть)

Пошёл дождь.
Граб гро-Даш остановился, наслаждаясь тем ощущением, когда капли падают на исперещенное морщинами лицо. Когда-то в молодости холодные ливни досаждали орку, а сейчас, возможно, это последний дождь в его жизни.
Состарился Граб гро-Даш. В прошлом замечательный воин и охотник, он теперь никуда не годился. Суставы болели частенько, а за грудиной порой появлялась жгучая боль — свидетельство, что сердце орка износилось. Да и одышка появлялась при взмахе даже одноручным мечом, не говоря уж о более тяжёлом оружии.
Не был изгнан Граб гро-Даш из племени. Сам ушёл, когда время пришло. Некогда чёрные волосы стали совсем белыми, точно припорошенными снегом. А зелёная кожа приобрела сероватый оттенок. И несколько зубов выпало. Лишь выпирающие клыки были такими же, как в молодости.
Вещей он не взял. Ушёл, в чём был. Лишь верный меч прихватил, подарок брата-кузнеца. К чему ему вещи? Не нужны теперь. Пусть молодые воины разбирают да учатся бою.
Дождь закончился, и Граб гро-Даш сел на землю, ожидая того, что искал сейчас. А искал он отнюдь не то, что можно потрогать или продать. Это не продаётся и не покупается.
Славную смерть он искал.

— Не то! Всё не то! — ворчал Граб гро-Даш.
Уже два дня прошло, как он в поисках, но не находится славной смерти. Орк боялся, что в один прекрасный момент сердце просто перестанет биться, а смерть окажется бесславной. Но, как назло, никого подходящего не было, чтобы подарить ему славную смерть.
Прошли мимо какие-то молодые бездельники, возомнившие себя искателями приключений. Граб гро-Даш таких хорошо знал: драться толком не научились, а всё туда же, славу им подавай. И богатство в придачу. А они не выживут, падут от первого же драугра или бандита.
И маг-одиночка протопал мимо. Из-под длинной робы с капюшоном не разглядеть, кто он, но судя по росту, альтмер. Сильны его заклятья, раз в одиночку путешествует. Граб гро-Даш даже просить его не стал бы. Умирать от заклинаний? Нет, это бесславная смерть.
Осталось ждать.
Прошли мимо легионеры, которые вели пленного норда.
«Наверняка из Братьев Бури!» — решил Граб гро-Даш.
Но им вовсе наплевать на старого орка, ищущего славную смерть.
— Это тебя не касается! — прикрикнул один из легионеров.
И они ушли, уведя ссутулившегося норда со связанными за спиной руками.

А Граб гро-Даш ждал свою славную смерть.
Но всем, похоже, было наплевать. Даже талморцам, которые таращили на него раскосые глаза, но ничего не спрашивали, а просто прошагали мимо, удивив орка своей дисциплиной.
Дни сменялись ночами. Солнце пряталось за тучи, которые щедро поливали эти земли дождём, а славная смерть не хотела настигнуть старого орка.
Лишь раз он понадеялся, увидев мятежников. Норды — сильные воины. Они могут подарить славную смерть.
— Чего тебе, орк? — спросил один из Братьев Бури.
— Славную смерть ищу! — ответил Граб гро-Даш.
— Славную… Что? — переспросил норд.
Остальные захохотали.
— Смерть! — пояснил орк. — Я хочу, чтоб кто-нибудь одолел меня в настоящем бою, подарив славную смерть!
Хохот стих. Норды переглянулись, а собеседник лишь покрутил пальцем у виска. После они ушли.

Боль за грудиной беспокоила Граба гро-Даша всё чаще. Бесславная смерть его ждёт. Ой, бесславная!
Но что это? Словно сам Малакат пожалел орка. Именно такой противник шёл по дороге. Сильный, уверенный в себе норд.
Не покрутит ли он пальцем у виска, как мятежник?
Но стоило рискнуть.
— Подойди сюда! — крикнул Граб гро-Даш.
Но не приказным тоном это получилось. Скорее умоляющим.
А норд не сделал вид, что глухой, к радости старого орка.
— Чего тебе? — спросил он.
Граб гро-Даш смог его разглядеть. Да, он не ошибся. Мужчине было на вид около сорока. Лицо пересекал шрам. Типичный норд с пшеничного оттенка длинными волосами и бородой. И заметно, что двуручный меч он не для красоты носит.
А вот глаза… Граб гро-Даш их запомнит до своей славной смерти, эти голубые глаза, в которых отражается что угодно, но не трусость и зло.
— Славную смерть ищу! — ответил орк.
— Славную… Что? — переспросил незнакомец.
«Ну вот! Сейчас и он покрутит пальцем у виска!» — подумал Граб гро-Даш.
— Смерть! — пояснил орк. — Прожил я славную жизнь, а теперь и смерть такую же ищу!
Незнакомец задумался. Знал он кое-что об орочьем быте. Довелось бывать в Душник-Йале как-то. Да и его зеленокожая подруга-кузнец из Маркарта кое-что рассказала. Но орка, просившего подарить славную смерть, он видел впервые. Не рассказывала об этом Горза. Он и не спрашивал, хотя удивлялся, почему в Душник-Йале нет стариков. Оказывается, все они уходят за поиском славной смерти. Страшно себе представить, сколько из них умерло, не дождавшись её.
— Хорошо! — согласился норд. — Я подарю тебе славную смерть!
Слёзы навернулись на глаза Граба гро-Даша. Слёзы счастья. А серо-зелёное лицо озарила улыбка, которая людям кажется уродливой.

Не ошибся Граб гро-Даш, когда позвал этого мужчину. Этот норд — умелый воин, хоть и уступал орку его возраста. Мечи бряцали, слышны были мужские крики. Орк, несмотря на то, что искал славную смерть, не собирался поддаваться этому воину. А тот не думал уступать. И победил, пробив навылет грудную клетку старого орка.
Граб гро-Даш упал. Из раны на землю текла кровь, но несмотря ни на что, улыбка озаряла морщинистое лицо орка.
— Чтоб я так дрался в твои годы! — услышал он от норда.
Эти слова были как бальзам на душу.
Теперь солнце не согревало орка. Он чувствовал, как леденеют конечности. Но его лицо озаряла улыбка до тех пор, пока тело его не обмякло, а глаза не закрылись.
Он заслужил свою славную смерть.

[Drommer-om-Doden]

Муки совести

Рассказ, принёсший мне второе место на конкурсе.

Спойлер (раскрыть)

Непозволительным было отчаяние. Сверр никогда не допускал этого, даже если оказывался на краю смерти, израненный, избитый, безо всякой надежды на выздоровление.
«Кто же выдал? Кому это выгодно?» — подумал норд.
Доспехи с него сняли, а нагота была прикрыта тряпьём, дабы эльфов не смущал вид мускулистого, покрытого многочисленными шрамами тела.
— Ну же! Ступай! — выпалил талморский солдат, больно ткнув пятернёй в спину.
Сверр едва переставлял ноги, которые были связаны так, чтобы он мог идти, но не бежать.
Юстициар обернулся. Сверр присмотрелся, гадая, какого тот пола. Голова эльфа была прикрыта капюшоном, но тонкие черты лица и худощавая высокая фигурка дали понять, что это женщина.
— Тебе сколько раз нужно повторить, чтобы ты понял? — юстициар впервые за всё время заговорил с пленным нордом.
Так и есть, женщина.
У Сверра не было другого пути. Руки его были связаны сзади, к тому же талморцы едва ли не дышали в затылок.

Что делать? Плыть по течению? Или попытаться бежать?

Сверр был немолод, чтобы творить глупости. Грубые шрамы остались с прежних времён, когда он с пылом и юношеской горячностью бросался в бой, не забывая прославлять Его, Талоса.
Сверра не раз вынуждали отречься, забыть о «лжебоге». Дескать, талморцы хозяйничают на этих землях, но норд, сын Скайрима, не мог. Нельзя было просто так отказаться от традиций и преклонить колени перед шайкой остроухих.
А в итоге талморцы сорвали с него амулет Талоса. Шею саднило, разорванная цепочка расцарапала её, а старенький амулет перекочевал в карман юстициара как вещественное доказательство.
«Кто же выдал?» — размышлял Сверр, медленно шагая за талморским солдатом.
Он не сомневался, что это сделал кто-то из сородичей-нордов. Тот, кто знал, что он носил амулет и тайком захаживал в разрушенный нынче храм. Скорее всего, Сверр его хорошо знал. Возможно, тот мило улыбался и спрашивал, как дела.
— Предатель! — в сердцах сказал Сверр.
И получил ощутимый тычок в спину.
— Оставь! — приказала юстициар. — Ты что-то сказал? — этот вопрос эльфийка адресовала Сверру.
Он поднял голову. Дело было вовсе не в росте эльфийки. Просто ему не хотелось склоняться перед Талмором до самого конца.
Юстициар приблизилась. Сверр смотрел на женщину, не отводя взгляд. Она впервые за всё время смогла рассмотреть его лицо, дикое, поросшее русой с проседью жёсткой щетиной. На щеке норда был шрам, а губы оказались крепко сжаты.
— Я сказал, что ненавижу продавшихся вам сородичей больше, чем вас самих, — ответил Сверр. — Если вы действуете по собственным убеждениям, то они — ради наживы. Эти мрази не заслуживают жизни.
Послышался скрежет вынимаемого из ножен меча, но Сверру было нечего терять.
— Оставь! — повторила юстициар. — Что ж, в таком случае обрадую — они долго не живут!
Эльфийка усмехнулась, а Сверр понял, что нигде не уважают предателей. Пользуются ими, а после убивают, когда они перестают быть нужны.
Сверр смотрел ей прямо в лицо. Золотистое, точёное, подбородок заострён. Возможно, по эльфийским меркам юстициар была привлекательной, но надменное выражение убивало всю красоту напрочь. Да и одежда была скроена так, чтобы скрыть фигуру, отчего становилось понятно, что не следует делить талморцев на мужчин и женщин.
— Есть ещё глупые вопросы? — спросила эльфийка. — Можешь задавать, пока есть возможность. В посольстве спрашивать будут уже у тебя!
Сверр не опускал взгляд, стараясь смотреть ей прямо в глаза. Эльфийка отвечала тем же, вглядываясь в серо-голубые, как скайримское небо, глаза пленного норда.

Серо-голубые глаза, в уголках которых разбегаются лучики морщинок. У альтмеров таких не бывает. В них нет надменности, но и страха тоже нет.

— У меня больше нет вопросов, — сказал Сверр.
— А ты не так туп, как твои сородичи, — отметила юстициар, — не тратишь время попусту.
Она развернулась и пошла вперёд. Болезненный толчок в спину дал понять, что пора идти.

***

Ночи в Скайриме холодные. Сверр, ступни которого были обмотаны тряпками, уже не чувствовал ног, а талморский солдат порой пинал его в спину, подгоняя.
«А, теплолюбивые твари! Мечтаете отогреться в своём посольстве!» — подумал норд.
Талморцы не опускались до того, чтобы показать, что им холодно. Юстициар порой тёрла ничем не прикрытое лицо и дышала на руки. Немудрено, талморское одеяние не было предназначено для скайримских морозов.
А сам Сверр не был каменным. Пусть он и сын Скайрима, но разгуливать в тряпье по холоду даже ему было тяжело. К тому же обмотки на ногах не защищали от острых камней, местами они порвались, и на земле оставались следы крови.
— Думаю, надо найти ночлег, — произнесла юстициар. — Скайримские ночи слишком суровы. Впрочем, дни не лучше. Под стать дикарям, которые населяют эти земли.
Сверра нисколько не обидели её слова. Для изнеженных ласковыми солнечными лучами альтмеров Скайрим всегда будет казаться диким суровым краем.
«Интересно, насколько хватает их выдержки? Или они… в своеобразной ссылке?» — подумалось Сверру.

Он помнил духоту Сиродила. Тридцать лет назад сражался за неё, за свою Империю, отстаивая до конца то, что было создано Тайбером Септимом.

И что же? Империя прогнулась, опозорилась, подписав Конкордат Белого Золота. Эльфы разгуливали по родным землям Сверра, будто на собственных островах. Хотя нет. Им плохо удаётся скрыть, как им холодно и неуютно здесь.
«Может, поэтому с ними невозможно разговаривать!» — предположил Сверр.
Талморец в очередной раз подтолкнул норда. Эльфам не терпелось найти подходящее для ночлега место и развести костёр. До посольства был ещё день пути.
Сверр закусил губу, наступив на очередной острый камень. Он старался не застонать. Нельзя было показывать талморцам слабость и боль. Ещё успеет — о талморских пытках довелось слыхать. К тому же норд не раз видел изувеченные тела, дивясь изощрённости пыток.
Сверр взглянул на тонкую фигуру женщины, шагавшей впереди. Тяжело было представить, что эта с виду хрупкая, точно фарфоровая статуэтка, эльфийка способна на пытки.
«А почему бы и нет? Все они такие… жестокие!» — подумал Сверр.
А женщина была уверена в себе. Она не подавала виду, что устала, и бодро шагала, порой злясь, когда край плаща цеплялся за какую-нибудь ветку. Не изящно — нагибаться, чтобы отцепить одежду. Сверр даже в такой ситуации пытался найти хорошее.
— Вам тоже несладко, — проговорил он.
Эльфийка зло посмотрела на него. Золотистые глаза сверкнули в подступающей темноте, но она не сочла нужным что-либо отвечать скайримскому дикарю.

***

Огонь весело потрескивал, согревая измученное за день тело Сверра. Талморцы тихонько перекидывались короткими фразами. Не было смеха и пошлых шуточек, а так же праздной безмятежности, присущей подобным лагерям.
Сверр пошевелил руками, надеясь, что путы ослабнут. Бесполезно. Кожаный ремень не поддавался даже сильным рукам норда. Перетереть его, а тем более разорвать было невозможно. Да и талморцы, трижды клятые эльфы, были бдительны.
«И не спится им!» — вздохнул Сверр.
Он чувствовал на себе взгляд раскосых глаз юстициара.
— Ты попусту это делаешь, — тихо заметила эльфийка. — Неужели решил, что мы настолько наивны, чтобы позволить себе глупость — ненадёжно связав тебя?
Сверр стиснул зубы. Он не был наивным, но желание жить дальше, пытаться бороться за того, чьё имя было попрано, растоптано золочёными талморскими сапогами никуда не подевалось.
— Не поверишь. Никогда так не думал, — сквозь зубы процедил Сверр. — Руки затекли.
Он даже не повернул к собеседнице лицо. Норд не надеялся, что эльфийка, пусть и молоденькая, ему поверит.
Молоденькая ли? С виду да, но эльфийский возраст угадать слишком тяжело. Практически невозможно.
— Не дёргайся! Иначе… — раздался голос одного из солдат.
Талморец не договорил, что должно было последовать за «иначе». А Сверр усмехнулся. Он был нужен живым, чтобы умереть, как ни странно. Но одно дело — умирать легко от оружия, и совсем другое — от мучений, доставляемых пытками. Норд не раз думал, за что талморцы поступали так с пленниками, почему намеренно причиняли им боль. Уже не для того, чтобы выбить сведения о тех, кто наплевал на Конкордат Белого Золота и продолжал свято чтить традиции, а только ради того, чтобы потешиться, насладиться. Эльфам наверняка доставляло удовольствие причинять боль.
— Иначе… — начал Сверр. Он повернулся к юстициару. — Не можете сказать, что иначе? Ведь вы не имеете права меня убить, пока не доставите в своё треклятое посольство. Верно?
Эльфийка сжала кулаки, пытаясь не выйти из себя. А Сверр знал, что ему всё равно не жить, поэтому мог позволить себе отпускать дерзости.
— Не зарывайся, норд! — прикрикнула юстициар. — Если ты думаешь, что болтовнёй сможешь усыпить бдительность, то глубоко ошибаешься.
Глаза эльфийки сверкнули в свете костра.
— В том-то и дело, что я так не думаю, — возразил Сверр. — Я знаю, что умру. Но и вы нарвались отнюдь не на юнца, который выдаст своих же сородичей за сомнительную надежду на свободу. Вы ни словечка от меня не услышите.
— Предлагаю завязать ему рот! — вмешался солдат. — Мне уже порядком надоела его болтовня.
— Не вмешивайся! — вспылила юстициар. — А я нахожу этот разговор… занятным!
Сверр усмехнулся и покачал головой. Будни талморцев настолько скучны, что они ищут собеседников. Солдат замолчал и отвернулся.
— Мы всё знаем про тебя, Сверр, — продолжила юстициар. — Начиная от твоего участия в Великой войне и заканчивая семьёй.
Впервые Сверру стало страшно. Норд надеялся, что талморцы не знают о его единственном сыне, который так редко навещал отца. В том, что он жив, Сверр не сомневался. Совсем недавно гонец передал письмо от сына.
— Мой сын не поклоняется Талосу, — хрипло возразил Сверр. — Он блюдёт условия Конкордата, хотя я, признаюсь, пытался втолковать ему обратное. Не трогайте его.
— И это нам известно, — произнесла юстициар. — Поэтому твой сын в безопасности, если, конечно, ты не настолько фанатичен, чтобы ради лживого «бога» и убийцы рисковать его жизнью.
Сверр закрыл глаза, отчаявшись. Воистину, талморцы применяли изощрённые пытки. Они не могли не знать, что переживший многое в жизни воин-норд никогда не сдавался, даже когда был на краю смерти. А вот сын… Вот ради него Сверр и колебался.

Норд не мог представить себя предателем. Огмунд, Снорри, Ральф… Его друзья и сослуживцы, с которыми встречались, распевали пьяными голосами известные оды и щеголяли друг перед другом прошлыми боевыми заслугами. Разве что у Огмунда был красивый голос всегда, сколько бы тот ни выпил.

А юстициар смотрела, не отводя взгляд, довольная тем, что нашла слабое место Сверра. В это место она его и ударила — изощрённо, по-женски подло. Эльфийке доставляло удовольствие видеть колебания Сверра.
— Хорошо! — крикнул он. — Но задам вопрос, хотя я уверен, что он покажется банальным! — он попытался подвинуться поближе к эльфийке. — Что вам сделали простые обыватели, которые чтят Талоса?
Юстициар стянула капюшон и ладонью пригладила коротко стриженные серебристые волосы. Сверр подивился, насколько она стала привлекательнее с непокрытой головой, более живой, что ли. Даже альтмеры способны на столь обыденные жесты, как поправлять выбившиеся пряди.
— Отвечу, — заговорила эльфийка. Огонь отражался в золотистых глазах, даря им сияние. — Условия Конкордата для всех одинаковы, начиная от императора, заканчивая новорождённым младенцем. А их надо выполнять, раз…
Брань Сверра не позволила ей договорить. Солдат вскочил и пнул сапогом в живот норда. Тот охнул.

Всё больше нордов отказывается чтить традиции, особенно молодых, выросших в страхе запрета поклонению Талосу. Старшее поколение, которое помнит ужасы Великой войны, умирает от болезней, погибает от мечей и рук палачей, а молодёжь покинула Девятого, оставив его, одинокого, униженного, растоптанного золочёными талморскими сапогами.

— Завяжите ему рот. Я не желаю слушать это! — велела юстициар, укладываясь спать.

***

Сверр уснул лишь под утро. Не столько холод помешал ему, сколько беспокойство за сына. Воистину, талморцы умели поставить на колени. Сверр даже готов был прилюдно отречься от Талоса, чтобы с его мальчиком ничего не случилось. Альтмерам-то наплевать на его чувства. Сверр никогда не видел их детей, но не сомневался, что эльфы воспитывают их в строгости, граничащей с жестокостью. Немудрено, что те вырастают такими озлобленными. Его друг однажды даже поделился слухами, что альтмеры убивают своих нечистокровных детей. Сверр не знал, верить таким разговорам или нет. Он взглянул тогда на сынишку, ёрзавшего на коленях матери, и умилился, не представляя, как можно убить собственного ребёнка.
А теперь он чувствовал себя предателем, с какой бы стороны на это ни посмотреть. С одной, он ни в какую не желал предавать старых друзей, с которыми был знаком не один десяток лет, но с другой — сын, его мальчишка, его плоть и кровь… А дороже ребёнка у Сверра никого не было. Не осталось ни братьев, ни родителей, ни жены.
Совесть мучила норда, когда он вспоминал тех, кто доверял ему безоговорочно, сначала молодых, пылких и стремившихся к победам любой ценой, а теперь постаревших, поседевших и осторожных.
Под утро Сверр принял решение, хотя совесть так и не успокоил.

***

Сверр подивился тому, насколько исполняются желания. Однажды по пьяной лавочке он высказался, что ему хотелось бы поглядеть на Талморское посольство изнутри. И вот, он был здесь.
«Талос, что ли, услышал мои молитвы?» — подумал он.
Сам Тайбер Септим не смог бы ответить на этот вопрос. Он всегда молчал.
Сверра радовало только тепло после скайримских морозов. А само посольство оказалось ничем не примечательным даже изнутри, если не считать знамён, развешанных по всем углам.
— Эмиссар Рулиндил, мы выполнили ваше задание! — отрапортовала юстициар.
Альтмер бегло скользнул взглядом по пленному, который был с виду обычным нордом, одним из многих, побывавших здесь.
— Отведите его в тюрьму, — решил Рулиндил. — Я скоро приду.
Сверр без понуканий побрёл за солдатами. Он был у лестницы, и вдруг…

— Эмиссар Рулиндил, я всё уже знаю. А вы знаете, на что я пошёл! Мне нужны эти деньги! — раздался громкий голос.

Сверр застыл на месте. Его прошиб пот. Норд ожидал чего угодно, но не этого.

Он всегда был жадным — с самого детства, когда отбирал сладости у сверстников, но Сверр не ожидал, что алчность может зайти так далеко.

— Тебе требуется особое приглашение? — спросил солдат, пиная его.
Сверр не слушал. Он понял всё. Он знал, чьё имя услышит.

— Не зарывайся, Гиссур. Ты очень полезен, но не зарывайся. У нас есть и другие информаторы, менее алчные, хотя и не такие… продажные! — говорил Рулиндил.

Сверр до последнего надеялся, что голос и имя — только совпадение. Он не обращал внимания на болезненные пинки, надеясь, что загадочный Гиссур покажет лицо.
— Ступай, кому говорю! — прикрикнул солдат.
Он схватил пленника под локоть.
— Нет, умоляю, — взмолился Сверр. — Я хочу… знать!
Словно Талос услышал его молитвы.
Гиссур появился в комнате и остановился как вкопанный. Сверр смотрел на него с укором, дивясь тому, что такое чудовище называет себя нордом, сыном Скайрима.

Сверр бегло вспоминал, что же он сделал не так. Как он мог породить столь жадного человека?

Гиссур выскочил за дверь как ошпаренный. Сверр сомневался, что сын испытывает муки совести. Норд знал, что не сдастся под пытками, и отчаянно надеялся, что Гиссур погибнет от рук тех, кому продал родного отца.

[Drommer-om-Doden]

Живи достойно и благородно, сэра

История о том, как Бранд-Шей в аргонианскую семью попал.

Спойлер (раскрыть)

Для человека или мера это место не было пригодным для жизни: слишком много болот. Слишком высок риск подцепить болотную лихорадку и умереть. Да и никто не смог бы длительно дышать испарениями.
Именно в таких местах селились аргониане. Слишком высок у них был иммунитет, а плавать они любили с рождения. К тому же нигде больше не растёт Хист, который аргониане почитали с рождения.
Отсутствие болот и Хиста удерживало другие племена аргониан, кроме Саксхлил, в Чернотопье. Неприспособлены они были к жизни вне этой заболоченной страны.
Эта аргонианская чета ничем не выделялась среди сородичей. Но так было на первый взгляд. У этих Саксхлил никто не видел в доме детей, хотя знали, что Арива откладывала яйца.
Сама Арива с грустью смотрела на красные чешуйки, которых с каждым месяцем было всё больше.
Так уж устроены аргониане, что с возрастом зелёная чешуя опадает и вместо неё появляется красная. Грем-Джа, муж Аривы, уже был полностью красным, но не из-за того, что был старше своей жены. Просто у мужчин чешуя краснела раньше, да и длительность жизни была несколько короче.
Так и жила эта пара. Грем-Джа с болью смотрел, как тоскует жена. Не отвечал он на вопросы, что случилось с кладкой. А Арива уходила от ответа, возвращаясь домой. Аргонианка хотела плакать, как человек или мер, но не могла. Нет у аргониан слёзных желез, но сердце есть.
— У нас-с будет ребёнок, Грем-Джа! — обещала она мужу.
Тот не верил. Вышла Арива из того возраста, чтоб снести очередное яйцо. С другой стороны, он не хотел повторения того, что было с предыдущей кладкой.
Они оба помнили, как ждали, когда вылупится их первенец. Арива почти не отходила от яйца, заботясь, чтобы оно постоянно было в тепле. Не знала тогда аргонианка, что не только она этого ждала.
Арива помнила, как первый ребёнок застучал о скорлупу изнутри. Грем-Джа едва сдерживал жену, которая рвалась помочь малышу.
— Вдруг с-скорлупа с-слиш-шком толс-стая! — говорила обеспокоенная мать, малыш которой вот-вот должен был появиться на свет.
— Ус-спокой с-свой хвос-ст! — ответил Грем-Джа. — Он с-сам должен выбратьс-ся как любой нас-стоящий житель болот!
Арива слушалась мужа и ждала.
Наконец скорлупа яйца треснула. Показалась крохотная ручка с длинными когтями, которая хваталась за обломки. Вскоре чета аргониан увидела своего первенца. Арива была вне себя от счастья, прижимая к себе крохотного сына.
— Дай его мне! — попросил Грем-Джа.
— Потом! — ответила Арива.
Она боялась, что Грем-Джа длинными когтями поцарапает младенца, чья зелёная чешуя была ещё слишком нежной.
Грем-Джа знал другое. А именно, знак, под которым вылупился из яйца их сын.

Ариву тогда удалось успокоить, заверив, что таков обычай. Ситис избрал их ребёнка, дав шанс появиться ему на свет под знаком Тени. А это означало, что его следовало отдать на воспитание. Тёмным ящером будут его называть, а после — быть ему убийцей в Тёмном братстве.
— Но с-следующий не должен появиться под знаком Тени, — ответила тогда опечаленная женщина.
— Не будет, — успокоил её Грем-Джа. — Таких с-совпадений не бывает.
И поверила ему Арива. В этом поселении лишь у неё появился на свет Тёмный ящер. У её сверстниц уже было по двое, а то и трое детей. Но Ариве и одного не удалось оставить при себе. Не её он будет называть мамой.
Грем-Джа, в отличие от жены, был рад, что именно его сын избран Ситисом, которого почитали аргониане. Но не хватало в его доме детей, которых бы он обучал ловле рыбы. С грустью он смотрел на друзей, которые плавали с подрастающими отпрысками. И был рад, когда Арива сообщила ему, что отложила яйцо.
Будущая мать беспокоилась. Ведь прошлое она отложила примерно в этот же месяц. Но аргонианка была уверена, что этот малыш будет с ней. Тёмные ящеры появлялись на свет довольно редко. А в одной и той же семье не могло появиться два избранника Ситиса.
И с ужасом Арива увидела, что скорлупа треснула, и второй её сын вновь появился под знаком Тени.
Этого малыша они с Грем-Джа держали по очереди на руках, осознавая, что придётся расстаться с ним. Арива старалась запомнить каждую чешуйку сына, которому она и имя дать не могла. Ведь растить его ей было не суждено. И этот малыш никогда не узнает, кто его родные родители. Он будет выращен лишь для одной цели — убивать. И может статься, что у него будет контракт на тех, благодаря кому он появился на свет. Поэтому Тёмным ящерам ничего нельзя знать о своих родных.
Но обычай есть обычай. Арива и Грем-Джа расстались и с этим малышом.

Третья была девочка. Арива всё просчитала, чтоб не зачать нового младенца в то время, что и предыдущих сыновей. Этот ребёнок не должен был вылупиться под знаком Тени. Но аргонианка с ужасом услышала скрежет, который раздался из яйца раньше времени.
— Нет! — закричала она. — Появис-сь позже! Умоляю!
Арива обняла яйцо, моля ещё невылупившегося малыша подождать.
— Мы не можем противитьс-ся воле С-ситис-са! — пытался успокоить жену Грем-Джа.
Ребёнок не послушал мать, которую ему не узнать никогда. На этот раз у Аривы с трудом отняли дочь, так сильно она прижимала её к себе.

***

Слишком долго эта данмерская семья ждала появления наследника. Но ни один маг, ни один целитель не мог помочь женщине. Данмерка всё делала, чтоб наступила долгожданная беременность. Она пила горькие отвары, соблюдала режим дня. Даже любовью с мужем занималась в определённое время. Но всё было бесполезно.
И не в муже было дело. Милнора, так звали эту женщину, то и дело слышала, что родился бастард у какой-нибудь простолюдинки. А муж из знатного рода не мог бросить мать и дитя на произвол судьбы, обеспечивая всем необходимым.
Милнора отчаянно боялась, что муж признает одного из бастардов наследником древнего рода.
«Так нельзя! Он сын простолюдинки в первую очередь!» — размышляла женщина.
Она дивилась, почему до сих пор её муж намеренно не овдовел, наняв убийц. Но его слова развеивали сомнения.
— Я люблю тебя! — говорил Милноре муж.
А она верила. Он любил её, несмотря на то, что в её чёрных волосах уже появлялись седые пряди. Лицо удавалось сохранить молодым благодаря магам и эликсирам, но появление седины никто предотвратить не мог.
Муж Милноры и вовсе не волновался, что стареет. Но его чёрные глаза светились огнём, когда он смотрел на жену. Много лет прошло, но он любил Милнору.
Полюбил он её за то, что она ценила его. У Милноры было много поклонников знатного рода, но выбрала она его. Но что случилось с женщиной, сёстры которой уже родили по двое детей, данмер не знал.

Время шло. Милнора перестала кого-либо слушать и стараться зачать будущего наследника. Ей ли не всё равно? Ведь она умрёт рано или поздно. Главное, чтоб первой умерла она, а не её муж. Не сможет Милнора глядеть на любимые черты лица, когда оно станет холодным. А муж может жениться вновь.
И женщина перестала тратить время на походы к целителям. Вместо этого она предпочитала долгие прогулки, любуясь красивыми пейзажами Грейзленда. Сердце ёкало, когда она смотрела в сторону высоченной Красной горы. Она не знала, почему так происходит, ведь вулкан спал уже много времени.

Долгие отлучки не могли не насторожить мужа Милноры, который заподозрил жену в измене. Но ссора ни к чему не привела. Она не созналась.
«Значит, следует проверить всё самому!» — решил данмер.
Он понимал, что виноват сам. Он стал избегать близости с этой женщиной. Детей она не родит, а жениться на другой женщине он не сможет. Не хватать ему будет Милноры, её тихого голоса и стройной, несмотря на годы, фигуры. Не сможет он жить без её разумных подсказок, когда какое-либо дело идёт плохо и наступает отчаяние. Не сможет этот данмер жить без Милноры, потому что любит её.
И данмер решился. Не нанимал никого, чтобы посторонние не прознали об измене. Это лишь его боль.
В очередной раз Милнора ушла, и её муж проследил, куда именно.
Это озеро было слишком красивым для любовных встреч. Милнора стояла на берегу, любуясь прекрасным пейзажем. Можно было подумать, что она ожидает кого-то. Но никто не пришёл, и женщина разделась догола и полезла в воду.
Милнора купалась и не ожидала, что кто-то обнимет её в холодной воде озера. От неожиданности она вскрикнула, но когда увидела мужа, обняла его так крепко, словно не видела давно и соскучилась. А он не сопротивлялся её объятиям. Руки скользили по обнажённому телу жены, а губы слились в поцелуе.

Всё было так, словно данмеры недавно поженились. Слуги лишь хихикали и перешёптывались, когда хозяева запирались в очередной раз в комнате. И всё равно им было, какой сейчас день и час.

***

Милнора плакала. Её муж часто отсутствовал. Слишком много сородичей погибло во время извержения вулкана. Слуги и родственники один за другим покидали резко обедневшее поместье. Зато появлялись новые, которые готовы были служить за крышу над головой и скудную пищу.
Данмерка плакала, когда узнала новости о погибших сёстрах и их семьях. Никто её не утешал. Её муж наравне со всеми откапывал из-под обломков Воса тела тех, с кем он ещё недавно вёл дела. Страшнее всего для него было находить изувеченные тела детей.
Вулкан не пощадил никого.

Но странности происходили с Милнорой. Она сейчас плакала, убедившись, что вновь вспыхнувшие чувства между ней и мужем дали результат, несмотря на тот ужас, из-за которого красивый пейзаж Грейзленда превратился в выжженные земли. Милнора была беременна. Слишком долго она отрицала это, пока одежда не стала тесной, а ребёнок не начал толкаться.
Но сейчас женщина не желала, чтобы он родился. Она хотела, чтобы ребёнок жил в роскоши и богатстве и смотрел на красивый пейзаж, а не на мёртвые земли.
Но дитя хотело жить, толкаясь в протест мыслям матери.
— Что же будет? — спросила сама у себя женщина.
Её мужу было не до неё. Возвращался он усталый и падал в кровать, стараясь хоть ненадолго забыться.

В конце концов беременность Милноры стала слишком заметной. И впервые за долгое время муж заметил жену. Впервые он заплакал, но слёзы эти были от счастья. Слишком долго он ждал этого.
Мужчина целовал живот Милноры, до сих пор не веря, что это случилось.
— Но почему сейчас? — спрашивала она.
Её муж не отвечал. Он был уверен, что ребёнок, появившийся в этот страшный год, будет жить достойно. Древний род не оборвётся.

Теперь Милнора получала гораздо больше внимания от мужа, который старался заботиться о ней, насколько это было возможно в такое время. Работать он ей не позволял, несмотря на недовольство остальных.
Ветер гонял пепельную пыль. Моровые болезни стали уносить и без того малочисленных данмеров. Мор не пощадил и эту семью. Милнора отчаянно боялась заболеть. Её муж тоже этого боялся.
Но в первую очередь мор уносил жизни детей.
И в поместье не могла не прийти эта болезнь. Заболела крохотная дочка служанки. Никто не мог помочь малышке. Даже целитель, найденный с большим трудом.
Милнора помогала отчаявшейся женщине, забыв о себе. Жалко ей было исхудавшую девочку, тельце которой было горячим от жара. Но забывчивость сыграла злую роль: Милнора заболела и сама.

Мальчишка родился здоровым, но мать его не увидела. И никогда не суждено ей было увидеть сына.
Отец мальчика плакал, прижимая ребёнка к себе.
— Прости, сынок, — сказал он, — но я не могу тебе дать имя без матери.
Недалеко рыдала служанка, потерявшая дочь. А новорожденный требовал материнского молока, которого не мог дать отец.
Но и в такой ситуации он нашёл выход. Служанка охотно взялась кормить мальчика, который позволял отвлечься от мыслей об умершей девочке. Молоко было, хоть прошло уже несколько дней после смерти ребёнка.

***

Арива слишком много знала о целебных травах. Нужны были целители. Но она противилась войне.
— Пришло время. Восстаньте и мстите! — говорил Хист.
Именно эти разумные деревья призывали к войне. Никто не знал, когда наступит это самое время, но аргониане уже обьединились в организацию Ан-Ксилил.
Только Ариве это не нравилось. Лишившаяся троих детей аргонианка не желала войны.
— Я не видел с-своих родителей с-с малого возрас-ста! — возражал воинственно настроенный Грем-Джа. — Их данмеры в рабс-ство увели, а я много голодал, пока меня не приютила добрая с-семья.
Арива знала это не понаслышке. Выросшая едва ли не у границы с Морровиндом, аргонианка видела, как уводили тех, кого она любила.
— С-суждено нам терять родных! — прошипела она.
Оба аргонианина осознали, что это их первая ссора за всю жизнь.

Но ссора не разлучила их. Грем-Джа отправился на войну. Арива не отставала от мужа. Но аргонианка оставалась в лагере, предпочитая заниматься лечением раненых.
— Зачем? — спрашивала она. — Ведь не нужна эта земля. Данмерам нужна. Они нос-сят детей в брюхе, а мы здес-сь яйца не отложим.
Грем-Джа зло смотрел на жену. За такие вопросы она могла быть убита, но спасало её то, что слишком мало было лекарей.
Арива с грустью смотрела на тела данмеров.
— Разве виновны они в том, что творили их предки? — спрашивала аргонианка.
Её муж не отвечал. Сперва он упивался войной, мечтая отомстить за родителей, которые сгинули в этой пыльной стране, но, придя сюда, он увидел не воинственно настроенных вооружённых противников, а пострадавших от событий Красного года забитых и беспомощных меров. Они и сопротивления почти не оказывали.

Сопротивляться ещё могли лишь Телванни. Один сильный маг нужным заклинанием мог уничтожить отряд, поэтому их следовало уничтожить в первую очередь.
Не минуло это и поместье, где сейчас прятались отец крохи, который так и не был назван, с сыном.
Мужчина знал, что рано или поздно их найдут. Он молился, чтобы ребёнок не заплакал в потайном месте. Он слышал топот сапог и крики жертв. Стыд охватывал, что не может ничем помочь слугам. Но сын был важнее.
Следовало решиться сейчас или никогда. Отец заплакал от бессилия, заворачивая ребёнка в т`лонью, вышитую женой. И написал последние в своей жизни строки. После положил спящего младенца в корзину и вышел из укрытия.

Грем-Джа был сильно ранен. Не могла Арива оставить мужа. Их отряд ушёл уже далеко.
Если бы знала эта чета аргониан, что именно ранение Грем-Джа спасёт им жизнь, то не кляли бы внезапно обретших силу данмеров.
Ошиблись аргониане, когда решили, что Телванни — их основной противник. Ошиблись они, решив, что дом Редоран мало значит.
Именно редоранцы ранили Грем-Джа в ногу, которая теперь гноилась.
— Назад нельзя! — говорила Арива.
Ей хотелось плакать, но она не могла. Вдвоём они погибнут, не выстояв перед редоранцами.

***

Дом Телванни был заброшен. Наступала ночь. Арива едва волокла ноги, поддерживая мужа.
— Ос-становимся! — сказала она. — Здес-сь была наша армия! Значит, данмеров больш-ше нет!
Грем-Джа посмотрел с грустью на жену, на хрупкие плечи которой выпала незавидная судьба тащить его.
— Хорош-шо! — ответил он.
Слишком много было тел. Внимание Аривы привлекло тело данмера в дорогой одежде.
— Телванни! — прошипел Грем-Джа. — Поделом!
Арива с грустью смотрела на то, что сотворили их сородичи.
— Нет. Покинем это мес-сто! — сказала она.
— Я не могу. С-сил нет! — ответил Грем-Джа. — Я поищу мес-сто поукромнее, где нет тел.
Ковыляя, он пошёл по дому, но везде лежали изувеченные тела. Грем-Джа вернулся к жене.
— Да, ты права, — сказал он. — Плохое мес-сто!
Но Арива его не слышала. Она привалилась к стене. Воспоминания о детях одолели аргонианку.
— Прос-сти, Грем-Джа! — сказала она. — Покинь меня.
Аргонианин опешил.
— Покинь, прош-шу! — продолжала Арива. — Потому что я с-сама не могу тебя ос-ставить. Я не с-смогла подарить тебе детей. На моих глазах убивали маленьких данмеров. А мне было их жаль. Помниш-шь ту женщину, на глазах которой убивали её детей? Я хотела ей помочь!
Грем-Джа её не слушал. Он пожалел, что взял её с собой. Арива была слишком доброй, что недопустимо во время войны.
— Ты же с-сама говорила, что у нас-с будет ребёнок, — ответил Грем-Джа. — И он будет. Я тебе обещаю.

Арива так и уснула, привалившись к стене. Грем-Джа погладил её треугольную голову.
— Хис-ст, подс-скажи, как даровать ей дитя? — прошептал он. Но ответом ему была тишина. — Не с-слыш-шиш-шь? Ты далеко, — продолжал аргонианин. — Кого же здес-сь прос-сить? Азуру?
Как только он произнёс эти слова, раздался детский крик.

Грем-Джа нашёл верную дорогу в подвал. Плач стал громче. Вскоре он отыскал и младенца. Проголодавшийся малыш громко кричал.
— Зачем его ос-ставили? — выругался он.
Аргонианин взялся за рукоять зубчатого меча, но так и не смог вынуть его из ножен. Грем-Джа раздумывал. Не мог он убить беспомощного ребёнка, но и оставить здесь тоже не мог.
Дверь со скрипом отворилась и вошла Арива. Аргонианка умилилась, глядя на мужа, который держал на руках младенца.

Грем-Джа листал дневник и думал.
— Хвос-ст прищемил? — разозлилась Арива. — Быс-стрее! Они молоком питаютс-ся, пока малы! Нужно раздобыть его!
У младенца уже не осталось сил, чтобы плакать.
— Арива, это… — Грем-Джа не договорил.
Арива пошла к выходу, а аргонианин бросил дневник на пол.
«Раз так, то он не узнает о с-своём прошлом!» — подумал он.
Грем-Джа едва поспевал за женой. Арива едва ли не бежала из бывшего поместья Телванни.
Аргонианка не слышала дыхание мужа за спиной и поняла, что убежала далеко. Грем-Джа с больной ногой не мог догнать её. Арива обернулась. Её сердце едва не разорвались от отчаяния, когда она увидела лежавшего без сознания мужа, а на руках кричал ребёнок.

Грем-Джа очнулся. Он не понимал, где находится. Присутствие Аривы, которая кормила ребёнка из рожка, успокоило его.
— Эш-шлендеры, — пояснила Арива. — Они наш-шли нас-с.
Грем-Джа был наслышан о кочующих племенах.
Маленький данмер уже не плакал. Арива была в хорошем расположении духа.
— Ес-сли б не он, то нас-с бы убили, — пояснила аргонианка, кивнув в сторону малыша.
Грем-Джа умилялся жене, которая всю любовь, что не смогла дать собственным детям, отдавала малышу-сироте.
— Что с-с ним делать? — спросил Грем-Джа. — Надо уходить на родину. А как?
Арива зашипела и прижала к себе мальчика.
— Не отдам, с-слыш-шиш-шь? Никому не отдам! — ответила она. — Это теперь мой с-сын!
Грем-Джа с трудом приподнялся. Он подошёл к жене и обнял её.
— Это не твой с-сын, — сказал он. — Наш-ш сын.
Арива положила голову ему на плечо и протянула младенца. Мальчик глядел на нового отца чёрными глазками.
— Раз так, то дай ему имя, — попросила Арива.
Грем-Джа задумался. Он вспоминал строки из найденного дневника.
— Бранд-Ш-шей, — произнёс он.
— Бранд-Ш-шей? — спросила Арива. — Почему Бранд-Ш-шей?
Грем-Джа не ответил ей, а мальчик улыбнулся, дав понять, что имя ему понравилось.

***

Хидрия Олен бродила по поместью.
— Все мертвы, Хидрия, — сказал редоранец.
— Не все, — ответила женщина. — Тела ребёнка не нашли.
Редоранец вздохнул, не решившись спорить с упрямой женщиной. Она кляла себя, что в тот день покинула поместье, как последняя трусиха. Но отсутствие ребёнка подарило надежду.
В подвале Хидрия нашла дневник.

4Э 6-й день месяца Второго зерна, Миддас
Неужели это конец всему? Неужели нам суждено погибнуть от безжалостных зазубренных клинков вторгшейся аргонианской армии? После того как мы пережили Красный Год, отчаянно выкапывались из-под пепла и обломков, и хоронили тысячи погибших, неужели таков наш приговор? Ирония нашей гибели светится ярче Массера во время летнего солнцестояния. Мы сами навлекли на себя эту участь — аргониане поднялись на боевой клич, вызревший у них за тысячелетия мучений под пятой у моего народа. И вот теперь я сижу в обваливающемся подвале нашего фамильного дома, а надо мной грохочут тысячи тысяч обутых ног, и крики умирающих долетают до моих ушей. Таково падение Дома Телванни.
Но вот я гляжу в глаза этого ребёнка, этого дара свыше, что мы обрели в тот самый год, когда Вварденфелл изрыгнул огненную смерть на весь край — этот дар я держу в своих руках. Неужели я не вправе надеяться, чтобы этот ребёнок получил шанс выжить и сохранить нашу память? Этот маленький мальчик, рождённый посреди разрухи и хаоса, должен жить. Как минимум, чтобы напоминать другим данмерам, что некогда Телванни были достойным и благородным народом.
После смерти жены я так и не смог заставить себя дать сыну надлежащее имя. Без неё это казалось неправильным. Однако близятся последние часы моей жизни, и время становится недоступной мне роскошью. Я назову его сейчас. Брандил, сын Лимдренна и единственный живущий наследник Дома Телванни. Я заверну его в т'лонью, его родильные пелёнки, и оставлю его судьбу на волю Азуры.

Живи достойно и благородно, сэра.

Хидрия Олен расплакалась, читая эти строки. Лимдренн Телванни помогал ей, как мог. А его сын смог заменить хоть на короткое время умершую дочь.
— Но где он может быть? — спросила Хидрия.
— Значит, ребёнка нашли и увезли, — ответил редоранец. — Кроме Скайрима, бежать некуда.
Хидрия спрятала дневник и решила покинуть поместье. «Гордость Тель-Воса» вот-вот должна была отплыть.

Жуткий шторм убедил Хидрию Олен, что найти Брандила Телванни она не сможет. Но остался дневник. Данмерка написала строки в дневнике, закрыла его и положила в сундук, доверившись воле Азуры.

[Drommer-om-Doden]

То, что в сердце

Начало романтических отношений Хельги и Индарина

Спойлер (раскрыть)

Ленивые работники медоварни «Чёрный вереск» были обрадованы, когда Индарин отпустил их раньше окончания рабочего дня. Они не спрашивали, с чего вдруг ему пришло в голову принять такое решение. Просто разошлись.
Индарин закрыл медоварню и пошёл в сторону кладбища.
Уже месяц, как умерла Нилува Хлаалу, работница медоварни. Остальные работники предпочли не вспоминать, что она вообще существовала. Похоронить её пришлось по нордским обычаям, просто закопав в землю. Насколько знал Индарин, в Морровинде у неё не осталось родственников, которым можно было бы передать её останки.
«Тебе нужна была эта скума, дурёха?» — подумал Индарин.
Сейчас уже поздно её ругать, поэтому Индарин лишь навещал бывшую работницу на кладбище.
Сердце в очередной раз ёкнуло, когда данмер прошёл мимо крохотной могилки. Судя по тому, что за ней ухаживали, становилось ясно — этот ребёнок не из Благородного сиротского приюта. Очевидно, мать приходила. Он не знал, кто был матерью этой крохи, мальчика или девочки, которая, судя по размеру могилы, и года не прожила.
«Прости, Нилува. Пепельный батат здесь не растёт. Приходится картофелем заменять!» — подумал Индарин, кладя клубни на могилу.
Он не раз угрожал выгнать её за пристрастие к скуме, но жалел. Нилува перешла все границы, когда украла деньги с медоварни для того, чтобы купить очередную порцию этого наркотика. Тогда Индарин твёрдо решил, что с него хватит. Мавен Чёрный Вереск повесит на него долг, а Нилува на одной этой краже не остановится. Он пришёл в «Ночлежку», чтоб сообщить ей о своём решении, но не успел: Нилува Хлаалу лежала на кровати уже мёртвая, а на столике стояло три бутылочки из-под скумы.
— Ты злилась на меня, когда я делал тебе замечания далеко не в корректной форме, но, в итоге, кроме меня, к тебе никто не приходит, — тихо сказал данмер.
Скоро стемнеет. Пора уходить. Индарин уже шёл к выходу, когда увидел, что он не один на кладбище: у крохотной могилки сидела женщина.
Данмер узнал её, подойдя ближе.
— Хельга! — позвал он.
Она обернулась.
— А, это ты, Индарин. Я тебя не заметила, — тихо сказала женщина.
Хельга, практиковавшая искусство Дибеллы. Никто не называл её так, ограничиваясь лишь кратким словом «шлюха». Индарин тоже с ней практиковал это искусство, но ему не приходило в голову, что эта женщина была и матерью. Ему в голову не приходило задуматься, что же было в её прошлом. Данмер видел лишь её тело. То, что Хельга была матерью, он даже представить себе не мог.
«А почему бы и нет? Крепкая нордская женщина, широкие бёдра, большая грудь. Ей рожать и рожать!» — подумал Индарин.
Хельга заметила его любопытство.
— Мой сын, — ответила она на незаданный вопрос. — Сегодня ему было бы десять лет.
В её глазах появились слёзы. Возможно, Хельга и не знала сама, кто являлся отцом ребёнка, но в том, что она была хорошей матерью, Индарин не сомневался. Искусство Дибеллы преподносит порой такой подарок.
— Не кори себя, Хельга, — сказал данмер. — Мальчика не вернуть, а ты…
То, что он хотел сказать, не приносило облегчения, как правило, обезумевшим от горя матерям, потеряшим своих детей.
— Нет, Индарин. Я принимаю все меры, чтоб подобного больше не случилось, — сказала Хельга. — Я боюсь.
Не думала Хельга, что потеряет сына. Лихорадка началась внезапно. Ребёнок плакал и отказывался от груди.
«Очевидно, зубы прорезываются!» — говорили ей знакомые.
Хельга прокляла себя, что не обратилась к лекарю вовремя. Когда пришла, было уже поздно…
— Хельга, давай уйдём отсюда, — предложил Индарин.
— На пристань? — спросила она, удивив данмера этим вопросом.
— Хотя бы туда, — ответил он, гадая, что же ей там понадобилось.
Индарин удивился, когда Хельга сняла туфли и села, опустив ноги в воду. Она смотрела на клонившееся к закату солнце. Данмер предпочёл стоять.
— Не раздави! — сказала Хельга ему, заметив синюю бабочку прямо под его ногами.
Бабочка тут же вспорхнула и улетела.
— Ты что? Любишь бабочек? — спросил ошарашенный Индарин.
Хельга улыбнулась.
— Как же можно не любить прекрасное? — спросила она.
Странное чувство было у Индарина. Все называли её шлюхой, порой расписывая подробности, но никто не знал, что Хельга может восхищаться мелочью, которую видят каждый день. Может, Хельга и раскрылась бы со временем, если б не тот сукин сын, который потребовал у Индарина знак Дибеллы. Данмер испугался за свою репутацию. Знак отдал, но всяческие отношения с Хельгой прекратил.
«Может и лучше, что всё так случилось!» — подумал Индарин.
Он замечал лишь её тело. В постели она была слишком хороша, но то, что у неё творилось на душе, Индарина не интересовало, как и остальных её любовников.
— Ты к Нилуве приходил? — спросила Хельга.
Индарин решил сесть рядом с ней. Редкие прохожие поглядывали на них. Наверняка, завтра пойдут слухи.
— Да, — ответил он. — Жаль девчонку.
Хельга удивилась. Этому сухарю, на которого жаловались жильцы «Ночлежки», работавшие на медоварне, было жаль наркоманку.
— Понимаешь, Хельга, она была одинока. Все видели в ней лишь пристрастившуюся к скуме женщину, но никто не попытался узнать, что же привело Нилуву к этому, — делился наболевшим Индарин. — Мои работники, старающиеся отлынивать при первой возможности, лишь посмеивались над ней.
Хельга задумалась. Оказывается, на Индарина жаловались лишь за то, что он заставлял их работать, а не просиживать штаны. Хельга слышала разговоры в «Ночлежке», как работники устраивали пакости. Например, злокрысье дерьмо на кровать клали, за что Индарин всем урезал жалованье.
— Как я её понимаю, — сказала Хельга. — Ведь во мне видят лишь шлюху, но тем лучше.
Самокритична была Хельга, раз так о себе отзывалась. Индарину стало любопытно, любила ли она когда-нибудь. Возможно, несчастная любовь привела к таким последствиям, и Хельга предпочла дарить мужчинам лишь своё тело, но не душу. Проще было назвать её шлюхой, чем попытаться постучаться в сердце, в котором-то, оказывается, лежит тяжёлый груз.
Индарину не хотелось уходить отсюда, хотя солнце уже давно зашло.
Только холод, пронзивший босые ноги Хельги, заставил её встать и обуться. Следом за ней встал Индарин, и они вошли в город.
Как же ошиблась Хельга, решив, что соблазнить Индарина не составит труда. Но она понятия не имела, что этот ворчливый данмер, оказывается, жалел своих работников, но при этом следил, чтоб они не отлынивали. Теперь женщина была уверена, что, обратись хоть один к нему за помощью, Индарин не отказал бы.
Данмер провёл Хельгу до «Ночлежки».
— Ну, мне пора! — сказала Хельга и взялась за ручку двери.
— Хельга! — позвал её Индарин.
Она обернулась.
— Дам тебе совет. Ничего не бойся. У тебя есть право быть счастливой, и никакие злые языки отнять это право у тебя не могут, — сказал Индарин.
Хельга улыбнулась. Впервые за долгое время её кто-то поддержал. Чаще она выслушивала либо оскорбления в свой адрес, либо истерику жён, с мужьями которых она спала.
— Спасибо, Индарин, — сказала женщина. — За хороший вечер.
Данмер не торопился разворачиваться и уходить. Они ещё постояли.
— Тебе спасибо, Хельга, — сказал он.
Он переминался с ноги на ногу, словно юнец, не решаясь ей что-то сказать.
— Хельга, я хотел… — Индарин замялся.
Женщина подняла бровь, догадываясь, чего именно он хочет. Но Индарин её удивил.
— В общем, — мялся данмер, — я хотел тебе предложить встретиться завтра на пристани!
Это тронуло Хельгу. Давно у неё не было свиданий. Хотя любовников было много, но ни с кем она не сидела на пристани, делясь тем, что в сердце.
Индарин ждал её ответа.
— Я согласна, — ответила Хельга и вошла в «Ночлежку».

[Гуманист]

Drommer-om-Doden

Живи достойно и благородно, сэра

Трагический рассказ. За душу взял. Вроде бы по размеру короткий, но в него вместилась вся трагедия данмерского народа. Ни одному человеку такого не пожелаешь, а тут целый народ сначала испытал буйство природы, а затем сталь мечей озверевших хистопоклонников.

[Чеширский кот]

Консерватор

а тут целый народ сначала испытал буйство природы, а затем сталь мечей озверевших хистопоклонников.

Кто-то в тонких планах Нирна не любит видимо такую гниль, как рабовладельцы. (Сразу "Гражданина галактики" великого Хайнлайна вспоминаю.)
А рассказы отличные. Про Хельгу и Индарина понравилось весьма. Автор хочет пройтись по всем НПЦ Рифтена?

[Шаманм]

Очень интересные рассказы,получил огромное удовольствие читая их.
Спасибо тебе Дроммер.

[Drommer-om-Doden]

Консерватор

Drommer-om-Doden

Живи достойно и благородно, сэра

Трагический рассказ. За душу взял. Вроде бы по размеру короткий, но в него вместилась вся трагедия данмерского народа. Ни одному человеку такого не пожелаешь, а тут целый народ сначала испытал буйство природы, а затем сталь мечей озверевших хистопоклонников.

Благодарю. Мне тяжело дался этот рассказ.

-Добавлено-

Шаманм

Очень интересные рассказы,получил огромное удовольствие читая их.
Спасибо тебе Дроммер.

Благодарю. Очень приятно читать такие слова.

-Добавлено-

Чеширский кот

Консерватор

а тут целый народ сначала испытал буйство природы, а затем сталь мечей озверевших хистопоклонников.

Кто-то в тонких планах Нирна не любит видимо такую гниль, как рабовладельцы. (Сразу "Гражданина галактики" великого Хайнлайна вспоминаю.)
А рассказы отличные. Про Хельгу и Индарина понравилось весьма. Автор хочет пройтись по всем НПЦ Рифтена?

Пока то, что есть в наличии.

[Valerius]

Отличные рассказы, продолжайте писать, путь писателя это хороший путь, даже в век электроники.